Михаил Александрович Врубель – один из самых загадочных и ярких художников Серебряного века.
Он был не просто «человеком перепутья», рубежа, столь остро ощущавшегося крупнейшими представителями культуры этой эпохи, но во многом сам способствовал формированию нового типа изобразительного искусства, появлению модерна.
О Михаиле Врубеле нередко говорят как о художнике, начавшем создание новой культуры ХХ века задолго до его наступления.
Во многом это суждение справедливо. Определяющая роль Михаила Врубеля в сотворении нового искусства на рубеже веков была обусловлена исключительностью его личности, его уникальностью как творца и человека.
«Лицо девушки вместе смеется и плачет. И рябина машет рукавом. И странные люди приплясывают по щебню вдоль торговых сел. Времени больше нет. Вот она русская действительность – всюду, куда ни оглянешься, - даль, синева и щемящая тоска неисполнимых желаний»
- такой, потрясающий по красоте и выразительности образ Серебряного века дает Александр Блок в статье с символичным названием «Безвременье»..
Художники, поэты, другие деятели культуры говорили и писали о противоречивости, алогичности своей эпохи, в которой поиски Бога, стремление к теургическому творчеству тесно переплетались с любовью к дьяволиаде, попытками возродить язычество, страстью к безумным чувственным наслаждениям, саморазрушению, увлечением мистицизмом, оккультизмом.
«Как из-за Уральских гор вечно несется ветер по великой русской равнине, день и ночь дует в полях и на улицах городов, так неусыпно бушует в русской душе необъятная стихийная сила и хочет свободы, чтобы ничто не стесняло ее, и в то же время томится по гармонии, жаждет тишины и покоя»
- эта характеристика русской души, данная М. Гершензоном в работе «Видение поэта», вполне применима к творчеству Михаила Врубеля. Все произведения художника изначально были построены на антиномиях добра и зла, богоборчества и богоискательства, индивидуальности и соборности, цельности и разорванности.
Творческий путь Врубеля начался в 1880 году с поступлением в Императорскую Академию художеств. Он сразу стал начал выделяться среди прочих студентов необычностью стиля и оригинальным взглядом на классические сюжеты — достаточно посмотреть на его первые акварели — «Введение во храм» и «Пирующие римляне».
В это же время Дега, Моне, Сезанн и другие импрессионисты завоевывали Европу, покоряя зрителей новым искусством. Но в России еще ничего не знали о нем. Каким пророческим чутьем почувствовал Врубель эту новую манеру живописи, как угадал – Бог ведает. Но каждая работа Михаила Александровича отвечала идеям и духу этого нового стиля.
Впрочем, думаю, менее всего Врубель был озабочен проблемой стилей и теоретической стороной своего дела. Как человек исключительно одаренный, чуткий, он творил в величайшем напряжении сил и разума, творил так одержимо и лихорадочно, словно кто-то невидимый водил его рукой. Буквально за год учебы рассеянный и легкомысленный студент превратился в одержимого.
В судьбе Михаила Александровича, в его жизни, творчестве была какая-то фатальная обреченность. Едва ли не с самого начала творческого пути на нем лежала «печать безумия и рока». Он мучительно раскалывался надвое, метался от росписей храмов к образам адским, демоническим, от сюжетов бытовых – к надмирным. Он не боялся заигрывать с силами добра и зла, резкими мазками высвечивая внутреннюю демоническую или ангельскую природу своих героев.
Трагическая судьба Врубеля была закономерным выражением его фатального одиночества. Заблудившийся в высях горних и глубинах адских, Врубель с трудом находил место в повседевности.
Кажется, как художник, он был удачлив и обласкан вниманием - участие в реставрации Кирилловской церкви и купола собора Святой Софии в Киеве в самом начале карьеры, многочисленные заказы от Саввы Морозова и Мамонтова, членство в «Мире искусства», и все прилагающиеся к этому бонусы в виде выставок, покровителей, заказов, общение с крупнейшими талантами своего времени – Римским-Корсаковым, Шехтелем, Бенуа, Шаляпиным, Брюсовым и др., звание академика живописи…
Но на другой чаше весов этой странной судьбы – смерть сына, слепота, безумие.
Вслед за Печориным Врубель говорил о себе: «Я фаталист». И он был прав – печатью фатума отмечены его персонажи, его темы, его жизнь и трагический ее исход.
«Верится, что Князь Мира позировал ему. Есть что-то глубоко правдивое в этих ужасных и прекрасных, до слез волнующих картинах. Его Демон остался верен своей натуре. Он, полюбивший Врубеля, все же и обманул его. Эти сеансы были сплошным издевательством и дразнением. Врубель видел то одну, то другую черту своего божества, то сразу и ту, и другую, и в погоне за этим неуловимым он быстро стал продвигаться к пропасти, к которой его толкало увлечение проклятым. Его безумие явилось логичным финалом его демонизма»
– так писал Александр Бенуа, наблюдавший за работой Врубеля над «Демоном поверженным».
Возможно, он был прав – опасно человеку переходить грань между мирами и бросать вызовы силам неведомым.
Врубель был одним из первых в Серебряном веке, кто осмелился. И поплатился. Как поплатились многие из тех, кто пошлел за ним по опасной дороге.
В своем надгробном слове Александр Блок сказал о Михаиле Врубеле слова, которые лучше всего подводят итог всей трагической жизни и уникальному творчеству великого художника:
«Он оставил нам своих Демонов, как заклинателей против лилового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать. Тех миров, которые видели они, мы не видим».