1.
Отношения с одним из моих персонажей у меня не задались с самого начала. Если другие для первого знакомства появляются где-то на краю сознания осторожненько так, вежливо, бочком, «драсти-жалуста», юбчонки на колени натягивают или теребят бабочку-галстук, придавая ей перпендикулярный подбородку вид, то этот ворвался в окно моего кабинета с порывом апрельского ветра, нагло и без спроса попытался отхлебнуть из моей чашки кофе, но за отсутствием жидкости просто вылизал гущу и сахар на дне, а пока я приходил в себя от первого шока, он исполнил на моём расстроенном пианино кочаший вальс (очень, надо сказать, виртуозно исполнил). Меня можно обвинить в чем угодно, но только не в необъективности. Если я сказал виртуозно, значит, так оно и было. Вы, читатель, зря уличаете меня в незнании русской грамматики. Если я написал кочаший, а не кошачий, то только в доказательство гениальности исполнения моим персонажем этого примитивнейшего музыкального опуса. Это как если бы вы всю жизнь ели омлет на завтрак, и он бы вам просто осточертел, а потом вдруг врывается в душу зачеркнуто на кухню какая-то сверхъестественная сила и готовит allmet. И вы вдруг осознаете каждым миллиметром своих рецепторов, что всю жизнь вы питались неправильной яичницей. Нечто подобное случилось и со мной. Одним словом, я одновременно был поражен и наглостью своего нового знакомца, и его экстраординарной способностью предавать нет, не то придавить опять не то, хотя уже почти. А-а-а, вот, вспомнил! придавать набившим оскомину предметам новые увидительные очертания. Он мгновенно завладел всем моим пространством, вторгся в закоулки сознания, с дотошностью педантичной домохозяйки повытряхивал на нетронутый лист бумаги мои Санта-ментальности, похохатывая, с мясом отор
2.
вал верхнюю пуговицу моего домашнего сюртука в мелкий набивной цветочек и стал её катать по металлической стиральной доске, которую имею привычку хранить на своем письменном столе слева от коллекции непрозрачных целлофановых колокольчиков. Я хотел было о
3.
садить его, поставить на место, устыдить, наконец. Не тут-то было. Он буквально завалил меня своими обвинениями в мой адрес: «А кто это в три года стибрил у старшего брата часы и спрятал их в кормушку с овсом, а потом у лошади долго внутри тикало?» «Не знаешь случайно, кто это в двенадцатилетнем возрасте нашел за селом восемь колес от «Урала» и на протяжении всего лета в одну ночь на палке прикатывал их к соседу во двор, а на следующую укатывал?» «Любопытно было бы уточнить, кто это умудрился спрятать в печную топку надыбанный из ржавых гильз порох в литровой банке и забыл об этом?» Крыть мне было нечем. Пришлось согласиться на все его условия, которые лично мне, как писателю и автору, были неприемлемы, били по моему самолюбию и эле
4.
мент
5.
Арно лишали свободы выбора распоряжаться судьбами своих персонажей на личное творцовское усмотрение. «И каковы же будут твои требования?» Я попытался его хотя бы ошарашить. Но не тут-то было. Он неприятно загоготал, потрепал меня по тщательно небритой щеке и, словно этого недоставало, из 25 тома Большой медицинской энциклопедии достал спрятанную перед подвывихом фотографию гла… Гла… Что там у нас на гла…? Гладиатор, гланды, глаз… О, вспомнил, глазастого лемура. Это стало той последней каплей, тем запрещенным бо
6.
левым приемом, после которого я капитуриловал, нет, не так, катупилировал, опять не то. Постойте, как это было у Питцера? «В конечном итоге он капитулировал и отправил в редакцию главу номер два». Капитулировал и согласился на все условия. Нет, вы только подумайте, этот тип потребовал от меня назвать его каким-нибудь благозвучным именем, а не пошлым и никчемным никнеймом. Когда я устало предложил ему самому себя назвать, чтобы ко мне впредь не было никаких претензий, он сначала обрадовался, а потом слегка растерялся. Ах, знали бы вы, как я торжествовал в тот момент. Пусть не думает, что это так просто – поименить! Вот взял и дал первое пришедшее в голову имя! Нет! На это уходит много бессонных ночей, километров измаранной бумаги и сло
7.
манных химических карандашей. Но он учуял моё внутреннее торжество, с которым смириться не мог себе позволить, и брякнул (видимо первое, что пришло ему в голову): «А назови-ка меня Вячеславом Романовичем!». От неожиданности я поперхнулся. [Хм, странно. Неужели кто-то ел перхоть? Ведь слово «поперхнуться» суп
8.
пони
9.
рует, что сделать это можно именно перхотью]. Судя по выражению его лица, сначала он подумывал, а не дать ли мне захлебнуться впечатлением от его самопоименования, но потом, видимо, решил, что для него это чревато чем-то более опасным и жестким, вроде ненаписанного романа или оторванного лацкана пиджака. Хотя, не знаю, можно ли отдельно от лацкана рассматривать оторванный персонаж. Поэтому он стал энергично (и не без удовольствия, заметьте!) колошматить меня кулаком промеж лопаток. Когда я в знак согласия со всеми остальными его условиями замотал головой, он самоуверенно откинулся в кресле-качалке и стал загибать пальцы:
«и родословную сочини породистую!»
«помилуй, но ты ведь не собака и не лошадь!»
«всё равно сочини»
«в смысле про резцы?»
«что ты имеешь в виду?»
«Рабиндраната Тагора»
«а-а-а, это того бенгальского?»
«нет, сварочного»
«в смысле, потасовочного?»
«нет, в смысле Тунгнафедльсйёкюдлевского»
«ты говори, но не заговаривайся! где Индия, а где Исландия»
Но я уже стремительно обмакнутым в гуталин пальцем записывал на дверце холодильника уравнение:
И (`) ндия = И сла ндия
(`) = сла
Идея доказать это равенство, потом опровергнуть его, чтобы в итоге привести неопровержимые доказательства настолько захватила меня, что я совершенно забыл, что я не один. Я заметался из комнаты в комнату, натыкаясь на газонокосилку, табуретки и валявшиеся не на месте платяные шкафы и начатые было сочинять, но так и не доверенные до ума послу
10.
шные персонажи. Вдруг кто-то постучался мне в плечо.
«Да-да, войдите», – ответил я, как и любой другой воспитанный человек на моем месте. Но никто не входил. Тогда я обернулся и увидел новоиспеченного Вячеслава Романовича. Надо признаться, я уже успел свыкнуться с мыслью, что имя вполне подходящее, можно сказать, даже удачное.
Вячеслав Романович у моего носа помахал длинным породистым указательным:
«Э нет, братец! Так дело не пойдет. (`) = сла может подождать своей очереди. А пока моё третье условие».
«Ну что еще? Не тяни кота за хвост, оглашай всем с
11.
писком!»
К моему удивлению, Вячеслав Романович извлек из аккуратной папки отпечатанный на белоснежной бумаге список с тщательно выведенным заглавием:
«Требования персонажа Вячеслава Романовича У. к автору В. Р. Убелю»
«И когда только успел?» – недовольно подумал я, но дева
12.
ться было некуда. Видимо, я так отвлекся на уравнение, что упустил из виду несколько часов утекшего времени. Хотя с него станется, он мог этот список и с собой притащить.
P. S. У меня часто спрашивают, по какому праву я расчленил свой текст именно на такие неоправданные временной и пространственной логикой отрезки, мол, это мешает читателю сосредоточиться, провоцирует его сжигать циферблаты и вступать в прения со словарями, на что я в свою очередь могу упрекнуть его в отсутствии внимательности, так как именно в местах разбивки и парцелляции текста мой персонаж то терял, то находил оторванную от моего домашнего сюртука в мелкий набивной цветочек когда-то обтянутую таким же материалом, но со временем выказавшую свое металлическое нутро верхнюю пуговицу…
