Началась эта история очень просто, – я бы даже сказал, довольно примитивно. Распивали мы, значит, с Чертовым Аспирантом Журналистики бутылку вина на Воробьевых Горах, беседовали о жизни, искусстве, философских течениях и однокурсницах попышнее, - и вдруг, между делом, он достает из широких штанин телефон и показывает мне одно наилюбопытнейшее объявление. Суть его была в том, что молодым бездельникам предлагалось вытащить свои задницы из-за компьютеров и ехать в Старую Рязань, – раскапывать городище, развеянное Батыем в прах и говно еще в лихом XIII веке. В тот жаркий июль 2014 года мы с Чертовым Аспирантом пребывали на самом гребне волны битнических идей, – керуаковское «жизнь – это дорога» не давало нам покоя и мешало смириться с обыденным положением вещей, - посему это объявление показалось нам самым настоящим предложением мечты. Нам хотелось дороги, любопытных встреч и приключений, а липкая от духоты и пота Москва не могла предложить нам ничего, кроме Интернета и дешевого вина, – и то деньги на вино уже подходили к концу. И внезапно – такая уникальная возможность претворить наши юношеские мечты в жизнь.
Восхищенные столь очевидным божественным вмешательством и слегка пьяные, мы с Аспирантом ударили по рукам и пообещали друг другу, что проведем остаток этого месяца в Старой Рязани, - и сам черт нам не брат.
Уже на следующее утро после нашей упрощенной версии клятвы Герцена и Огарева весь хмель испарился, но произнесенные слова и нетрезвый эйфорический ажиотаж не забылись, - и, вопреки традиции, даже не вызывали болезненного чувства стыда. Напротив, - мы были все так же взвинчены, решительны в своих намерениях и полны восторженного предвкушения грядущей поездки.
Началась долгая неделя подготовки и закругления журналистских практик, которые мы как два студента-бакалавра небезызвестного журфака МГУ были обязаны проходить каждое лето. И пусть вас не сбивает с толку кличка моего друга Димаса, - никаким аспирантом он на самом деле не являлся. Отчего он решил так назваться, еще на невинном первом курсе, мне не известно, - просто пришел однажды на занятия и, вместо того, чтобы идти на пары, начал бродить по всему факультету, рыча «Я Черрртов Аспирант Журналистики!». Рычал он так всего пару дней и вскоре сам позабыл, что хотел сказать этим обществу, - а вот мне кличка приглянулась, и с тех пор иначе, как Чертовым Аспирантом, я его не звал.
Пресловутая неделя, тем не менее, упрямо отказывалась заканчиваться: однообразные дни стали казаться длиннее, накопившееся возбуждение мешало спать по ночам, и каждая минута промедления отдавала невыносимой тоской, словно затянувшаяся лекция. Однако с московскими делами надо было разобраться, - а в заключение этой волокиты нам еще предстояло посетить свадьбу нашего славного друга и однокурсника Коли Филипьева. Терпеть дольше, чем полагалось, мы с Аспирантом были не намерены, - поэтому приняли решение отправиться в путь прямо со свадьбы, с первыми же лучами похмельного солнца.
И вот долгожданный день настал. Чистые, прилизанные, одетые, как настоящие успешные люди, мы с Чертовым Аспирантом притащились на свадьбу прямо с дорожными сумками и до поздней ночи пили за здоровье жениха и невесты. Хронология свадьбы, впрочем, к этой истории никакого отношения не имеет, - да и вискаря я тогда, признаться, выдул столько, что даже не заметил, как воспоминания о банкете потихоньку ретировались из моей памяти. Если верить неутешительным показаниям свидетелей, во мне и Аспиранте пробудились доселе невиданные отеческие чувства и всеобъемлющая любовь к ближнему своему: я вовсю играл с младшим братом жениха, обнимался с гостями и желал вечного счастья своему однокурснику Глебу и его девушке (с нею мы виделись впервые, но от повторных встреч она впоследствии почему-то воздержалась), а мой товарищ тем временем под шумок утянул у одной из подруг невесты ее маленького златокудрого сына, просюсюкал с ним весь вечер и, когда пришла пора расставаться, начал хныкать и упорно отказывался возвращать ребенка законному родителю.
Не могу сказать наверняка, как долго продолжалось это торжество любви и духовного единения, но в один прекрасный момент, когда я стоял на коленях перед некой девушкой и о чем-то оживленно с ней щебетал, Чертов Аспирант, не обращая внимания на мои протесты, решительно вернул меня на ноги и объявил: «Пора». Все сведения о дальнейших наших передвижениях напрочь растворились в опрокинутом на дорожку последнем стаканчике виски с «Колой», - но очутились мы в итоге на Чистых Прудах.
Эту ночь мы, как настоящие бродяги, провели на бульварной скамейке, - сперва только сбросили с себя помятые и потерявшие изначальный лоск костюмы и облачились в дорожную одежку (переодевались ради приличия в кустах, но, судя по озадаченным взглядом прохожих, должную аккуратность соблюсти не удалось). Я провалился в сон сразу же, а Чертов Аспирант, по его словам, всю ночь охранял мой покой и отгонял каких-то левых таджиков, настойчиво предлагавших затусить у них дома.
Разумеется, утро следующего дня было наипаршивейшим. Понадобилось несколько часов, три бутыли газировки и один гигантский сэндвич из «Сабвэя», чтобы я хоть как-то оклемался. Чертов Аспирант же, по всей видимости, пришел в себя еще ночью, но зато его постигла другая напасть: кто-то (возможно, один из гостей) укусил его в ногу, в районе щиколотки, и к утру она распухла до пугающих размеров. Мой попутчик хромал и тихо матерился. Слава богу, в «Сабвэе» удалось раздобыть лекарств, - наша соседка по столу, то ли проявив истинно христианское сочувствие, то ли устав слушать непрерывную воньбу Аспиранта, отсыпала нам немного болеутоляющего.
Дорога до поселка Спасск-Рязанский, – ближайшей точки к старорязанскому раскопу, - заняла немало времени: четыре часа автобусом «Москва-Рязань», полчаса на троллейбусе до рязанского автовокзала и час тряски на обклеенной скотчем «Газели» до собственно Спасска. Все это время мы чувствовали себя настоящими бомжующими битниками, держащими путь в очередной захолустный городок, чтобы немного подзаработать, обзавестись интересными знакомствами, как следует накидаться, а затем продолжить свое бесцельное движение по реке жизни. Вдобавок после ночи на скамейке от нас скверно пахло, в желудках царило редкостное паскудство, а глотки сотрясал сдавленный, отдающий привкусом табака и поганого виски кашель. В общем, атмосферно до ужаса. Чуточку атмосферней, пожалуй, было бы передвигаться на собственной побитой машине, но нам и без нее хватало впечатлений, чтобы представлять себя этакими Салом Парадайзом и Дином Мориарти отечественного розлива.
Протрясшись час в кузове битком набитой «Газели», мы, наконец, очутились в Спасске-Рязанском. От каких-либо иных поселков городского типа Спасск ничем не отличался, - те же узкие пыльные улочки, те же деревянные домики с кружевными занавесками и приросшими к подоконникам котами. Выбивался из классического пейзажа разве что новехонький, поблескивающий на солнце универсам «Дикси», - его ослепительно-рыжие стены смотрелись здесь столь же неуместно, как полотно Ван Гога в подъезде облупленной хрущевки.
После беспокойной дороги мы с Чертовым Аспирантом изъявили желание несколько опустошить мочевые пузыри, однако вместо привычного общественного туалета разыскали на задворках местного автовокзала лишь какой-то бетонный ДОТ с двумя неоптимистичного вида дырами в полу, почти до краев заполненными дерьмом и прочими отходами бурной человеческой жизнедеятельности. Я подойти к этим смердящим пережиткам мрачного средневековья так и не решился, а вот Аспирант проявил отвагу и даже остался глубоко удовлетворенным: пока он справлял нужду, ему вспомнилось высказывание Хантера Томпсона о том, что журналистика – это «гнусная, истекающая мочой маленькая дырка, которую просмотрел инспектор по строительству», поэтому из ДОТа мой товарищ вернулся радостный, решив, что мы нашли идеальное олицетворение нашей будущей профессии. Ну не знаю: «маленькой дыркой» я бы эту скважину не назвал, - до сих пор удивляюсь, как Аспирант умудрился не провалиться в нее в процессе.
Миновав пару коров, меланхолично щипавших травку у тротуара, мы вскоре набрели на стоянку местных сорвиголов-таксистов. В тот день таксопарк представляли всего двое джентльменов, - и в обоих мой наметанный кино-глаз обнаружил поразительное сходство с именитыми голливудскими актерами: один таксист был похож на слегка спившегося Дэйна ДеХаана, а второй – на вполне обычного Майкла Рукера, который, в принципе, и по жизни выглядит, как старожил Южного Бутово. Я поделился своими наблюдениями с Чертовым Аспирантом, но он в ответ лишь заметил, что я идиот.
Подвезти нас согласился Рукер, - ДеХаану в нашем облике явно что-то не понравилось: слегка поморщившись, он повернулся к нам спиной и продолжил ковырять землю носком шлепанца (возможно, его спугнула стильная дутая жилетка Марти МакФлая, в которую Аспирант облачился по приезду в Рязань). Рукер, впрочем, довольно долго не вдуплял, чего мы от него хотим, - слова «раскоп» и «Старая Рязань» не производили на него ровным счетом никакого впечатления. Мы опробовали еще один синоним, - «лагерь археологов», - и вот тогда уже ветер подул в нужную сторону.
- Ааа… Археологи-хуёлоги… - понимающе протянул Рукер. После чего завел свою «шаху» и стремительно сорвался с места.
«Сорвиголовами» я назвал местных таксистов вовсе не для красного словца: гоняли они тут на зверских скоростях, - под 200 км/ч, - да еще и по встречке, с неохотой сбавляя скорость лишь на особо крутых поворотах. Куда в это время смотрела местная милиция, - непонятно. Зато обходились эти поездки с ветерком всего в 100 рублей, - а то и в 60, если у водилы было хорошее настроение. Рукер (очевидно, в воспитательных целях) поблажек делать не стал, - запросил полную сотку, - но домчал столь резво, что мы едва успевали запоминать маршрут: пару километров через обширные поля, потом через негодующую Оку, по понтонному мосту, затем вверх по холмам, мимо одинокой деревянной церквушки, и, наконец, резко вниз по неприметной песчаной дорожке, у подножия которой, сокрытый от излишне любопытных глаз, и притаился лагерь археологов-хуёлогов.
Что же это был за лагерь? Две крупных, стоящих впритык деревянных будки, – кухня и аванпост начальства, - тент-столовая цвета украинского флага, тент с находками и пара небольших палаточных городков по бокам. Очень компактно и уютно. До самих раскопов отсюда тоже было рукой подать: один находился где-то за холмом, вне области видимости, а второй – метрах в 15-20 от кухни и издалека напоминал самую обычную грядку.
Мы с Чертовым Аспирантом приехали уже слишком поздно, чтобы копать, – рабочий день должен был окончиться с минуты на минуту, - однако совсем не у дел тоже не остались: отрапортовав о прибытии начальнику раскопа, Игорю Юрьевичу, мы были незамедлительно отправлены рубить дрова на благо общества. Меня этот неожиданный поворот сюжета несколько огорчил, поскольку топором я орудую довольно скверно (не столь хорошо, как пишу опусы на 30 страниц). А вот Чертов Аспирант, который всегда утверждал, что «в здоровом теле здоровый дух» (особенно, когда у него заканчивались сигареты, и никто не горел желанием его угощать), быстро вошел в раж, - издавая леденящий кровь рев, он свирепо всаживал топор в поленья и остервенело лупил ими об землю до тех пор, пока несчастные деревяшки не распадались от страха на две половинки. Потянувшийся с раскопов народ глядел на эту первобытную схватку Человека и Природы с нескрываемым интересом: вот, что называется произвести интригующее первое впечатление.
Постепенно лагерь, поначалу казавшийся совершенно вымершим, заполонили оживленно гудящие люди: рабочий день подошел к концу, и пришло время ужинать. На наши с Аспирантом новоприбывшие лица господа археологи уже не обращали никакого внимания, - ими всецело завладел доносившийся с кухни манящий запах гречки с тушенкой. Нам оставалось только присоединиться к вечернему пиршеству, - как известно, кто не работает, тот ест.
Знакомиться с местными и выставлять себя напоказ мы не торопились: я – в силу некоторой врожденной социофобии, а Чертов Аспирант, - поскольку любил поддерживать образ человека-загадки и предпочитал сперва дать окружающим возможность вдоволь пошептаться о его красноречивом молчании и хмуром, усталом взгляде человека, «как Child-Harold, угрюмого, томного». Однако прислушиваться и всматриваться нам никто не мешал, и довольно скоро (не забывая, разумеется, закусывать наши наблюдения гречкой и запивать их компотом) мы составили о лагере и его обитателях свои первые впечатления.
Публика здесь собралась весьма разношерстная: тут были как великовозрастные «деды», отдавшие раскопкам не один год своих жизней, так и молодежь, накатившая по уже знакомому нам объявлению и в рамках обязательной практики на исторических факультетах. Тем не менее, общались все эти люди свободно и обращались друг к другу исключительно на «ты», - без всяких условностей и строгих правил приличия, присущих оставшемуся на гражданке социуму.
Также стало очевидно, что это не только лагерь археологов, но и клуб тезок: у нас тут было четыре Андрея, трое Дим, несколько Денисов, Алён, - в общем, полное отсутствие фантазии. И, как назло, новые волонтеры, продолжавшие прибывать в лагерь практически каждый день, не вносили никакой ясности в этот уголок Земли, где на одно раскатистое «Андрееей!» откликались сразу четыре человека, и обычно лишь усугубляли ситуацию. По-хорошему, нас, как и всех прочих одноименцев, легко можно было поделить на Андрея, Дрона, Андрюху и Андрейку (у четвертого персонажа из нашей банды, – матерого раскопщика с внешностью и голосом Михаила Ефремова, – и вовсе была кличка Шир), но всем, очевидно, казалось, что так оно будет слишком просто.
После ужина мы с Чертовым Аспирантом пошли заселяться. Выданная нам палатка находилась всего в паре шагов от столовой (очень удобная позиция, - тактическое преимущество налицо) и рассчитана была явно на одно лицо, но мы кое-как сумели втиснуться в нее вдвоем. У Аспиранта снова разболелась укушенная нога, и, едва приняв горизонтальное положение, он тут же впал в забытье и на мои предложения поговорить за жизнь никак не реагировал. Пришлось довольствоваться малым, - взять книжечку и идти на ближайший пенек.
Лагерь археологов к тому времени накрыли сумерки, температура опустилась до более щадящего показателя, и народ вновь, не успев толком разбрестись после ужина, потянулся в столовую, - наступил час душевных вечерних посиделок. Лишившись поддержки в лице Чертового Аспиранта, я бы, наверное, так и сидел, как сыч, на своем пеньке, завистливо зыркая на этот праздник жизни, если б мной не заинтересовались любители самой древней здешней традиции, - впедаливания. Представляли негласное Братство Любителей Впедалиться два очень колоритных человека, - две живые легенды старорязанского раскопа, - и, благодаря удачному стечению обстоятельств, я познакомился с обоими в первый же вечер.
Первую живую легенду звали Колькой, - просто Колькой. Именно он в незапамятные времена привез на раскоп сие необычное слово, - «впедаливать» (проще говоря, - «бухать»). Выглядел Колька, как самый обыкновенный деревенский гопник, - но в душе его бушевали нешуточные страсти. Днем этот удивительный человек-метаморфоза был молчалив и печален, и в глазах его мерцала такая испанская грусть, что мне всегда хотелось угостить его сигареткой, – даже, когда он не просил (а просил он постоянно). Вечером же, - вне зависимости от того, собирался ли он уйти с банкета пораньше или не пить вообще, - Колька впедаливался по-черному, и на свет рождалась совсем иная его личность: лихой сельский гусар, стучащий пустой кружкой по столу, охочий до всевозможных афер и умудряющийся усесться на корта в любой плоскости.
Но при этом его взгляд все равно оставался полон печали и боли. Полагаю, Колька был страшно одинок: его душа отчаянно просила отзывчивости и «somebody to love», но окружающие относились к нему с насмешкой, - как к своеобразному карикатурному персонажу и живому воплощению впедаливания (даже флаг раскопа хотели сделать, - педали и «суровый Колькин профиль»), - и не принимали в расчет, что своим отношением, возможно, задевают его оголенные чувства. Всякий раз, когда Колька принимал за воротник, он начинал поочередно приставать ко всем здешним девицам, - однако понимания не находил. Тогда он злился, обижался и обзывал их «розетками», - а затем, глубоко огорченный и растерявший всю пьяную спесь, уходил в сторонку, садился на корта, ронял голову на колени и подолгу оставался в этой отрешенной позе. Кто-то, возможно, сочтет подобное поведение убогим, но мне было искренне жаль этого парня, - и, когда за спинами раскрасневшихся от смеха людей лунный свет выхватывал маленькую сгорбленную фигурку, погруженную в какие-то личные, никому не интересные мысли, на меня самого накатывала необъяснимая грусть.
Тем не менее, назвать Кольку совершенно одиноким я не могу, - был у него все же один соратник, друг и своего рода отцовская фигура, который помогал ему держаться на ногах, а заодно прославлять и нести славную традицию впедаливания в массы: Дмитрий Шаманов, он же Шаман.
Людям, вроде Шамана, как выразился Панин в культовом фильме «ДМБ», «надо памятники чугунные на вокзалах ставить, а не руки ремнями вязать и никак уж не в вытрезвитель сдавать». Этот суровый мужик с внешностью матерого пирата, - ветеран и первопроходец старорязанского раскопа, - мог за один вечер вылакать дозу самогона, которая отправляет в нокаут даже самого крепкого россиянина (а немца, понятное дело, убивает на месте). Шаманом его звали тоже неспроста, - не за одну лишь фамилию: он был язычником и знал толк во многих травах, - тех, которые лечат, приносят удачу и которые можно просто скурить. А вот работник из него, по правде говоря, был никудышный, - после очередной бурной ночи Шаман обычно полдня отсыпался у себя в палатке, затем опохмелялся, залпом осушив бутыль водки, и появлялся на раскопе уже ближе к окончанию рабочих часов, встречаемый радостными колкостями коллег.
Но по вечерам уже никто не осмеливался насмехаться над Шаманом и оспаривать его авторитет вожака стаи. Днем Шаман и Колька, - окутанный перегаром Дон Кихот и его верный Санчо Панса на кортах, - закупали огненную воду и набирали добровольцев для ее потребления. Вечером же, когда солнце скрывалось за горизонтом, и лагерь археологов погружался во тьму, силы зла начинали властвовать безраздельно: припасенный арсенал выставлялся в столовой, разливался по кружкам, и Шаман как главный «байкер» раскопа на долгие часы завладевал вниманием публики. Грешный человек, спору нет, - такому банк не даст кредит, - но рассказчиком он был отменным: с целым мешком всевозможных занимательных историй и впечатляющим набором актерских и ораторских способностей, способных превратить даже самый заурядный рассказ в незабываемый моноспектакль.
Разумеется, первыми, кто протянул нам руку дружбы, были именно эти харизматичные ребята, - Шаман и Колька.
Наше знакомство произошло довольно стихийно: куковал я себе, значит, на своем пеньке, время от времени глядел по сторонам, и, когда я в очередной раз повернул нос к книжке, чтобы продолжить чтение, передо мной уже сидел невесть откуда материализовавшийся Колька, - понятное дело, на кортах. Он не стал размазывать белую кашу по чистому столу и сразу перешел к делу, - попросил сигаретку и предложил мне угостить его моим пивом у него в палатке. Как он узнал, что еще в Рязани мы с Чертовым Аспирантом купили себе по несколько бутылочек пива, я решил не спрашивать, - очевидно, что у таких людей на это дело нюх, и от них ничего не утаишь.
К тому моменту я был уже наслышан о Кольке и его великом предводителе, - во время ужина держал ушки на макушке исправно, - поэтому предложил своему новому знакомому иной сценарий: возможно, он согласится представить меня Шаману, чтобы я мог попросить его пошаманить над больной ногой Аспиранта и спасти ее от преждевременной ампутации? «Говно вопрос», - ответил Колька.
В это время суток вождь мирового пролетариата коротал часы у себя в палатке, - до его официального выхода на сцену было еще далеко, а детские утренники с чайком и песнями под гитару, навроде того, который сейчас проходил в столовой, Шамана совершенно не возбуждали. Заглянув к нему в гости и разобравшись с формальностями, я коротко обрисовал ситуацию.
- Митька брат помирает, ухи просит, - ну или как-то так.
Шамана моя просьба несколько смутила, - видимо, удивился мужик, как быстро пронырливые журналисты разнюхали о его неканоничных методах лечения, - но осмотреть больного согласился.
Неизвестно, какие жуткие языческие обряды проводил Шаман над залихорадившим Аспирантом, но вскоре он вылез из нашей палатки, объявил, что больной будет жить, и, достав из удивительно маленького кармана удивительно большой пузырек водки, предложил немедленно выпить за здоровье пациента. Это, как вы понимаете, было началом прекрасной дружбы.
Помимо новых товарищей, мы с поразительно быстро оклемавшимся Аспирантом получили пригласительные на свое первое ночное заседание Братства Любителей Впедалиться. Стратегический запас был полностью распит у палатки, поэтому проставляться угощением поручили нам: «У вас ведь, ребята, вроде как, пиво есть», - сказал Шаман, принюхавшись. Я охотно извлек из сумки свои четыре бутылки, а вот Чертов Аспирант от столь невыгодного предложения отказался напрочь: он вообще человек жадный, делиться не приучен, а коли уж одолжит какому-нибудь бедолаге хотя бы рубль, потом сутками преследует его, словно банши, и настойчиво требует компенсации.
Пиво распивали всем миром, - в столовой в тот вечер собралась солидная толпа, - поэтому никто даже не захмелел. Впрочем, Шаману хватило: он и так уже был накачан водкой по самый край, и пиво лишь залакировало его и без того прекрасное настроение. Однако что ж это, - разве все мы тут сегодня собрались ради пары капель теплого пива? Никак нет, - народ жаждал баек: публика давно уже заняла места, согласно купленным билетам, и теперь, решив, что оркестр уже достаточно настроился, требовала начала представления. Наш Гомер покочевряжился немного для порядку, подразнил слушателей нелепыми сказками про принца и принцессу, про дедушку и внучку, про Страшное Вонючее Лесное Говно, но, наконец, смилостивился над собравшимися, довольно крякнул и завел свою песнь.
История была простейшая, но весьма богатая на события, - о том, как Шаман и некий его дружок пьянствовали всю ночь в богом забытом поселке Кадом, ночевали там у какого-то сурового деда, загремели в отделение за хулиганство, потом пили еще неделю и загремели в отделение снова, на сей раз по ложному обвинению в краже иконы. Как я понял, эта байка была фирменным блюдом Шамана, и коллег по раскопу он потчевал им далеко не в первый раз (даже я успел уже услышать некоторые ее отрывки, пока пил за здоровье Чертового Аспиранта у палатки), - но в том ведь и прелесть хорошего рассказчика, что заворожить преданного слушателя он способен и самым избитым номером из своего репертуара. А завораживать Шаман умел: свое повествование он сопровождал энергичными жестами, богатой мимикой, а также широкой палитрой всевозможных звуков, междометий и любопытных фразочек, которые мне, несмотря на мой большой опыт общения с деклассированными элементами, прежде слышать не приходилось, - «налапиздыхнуть», «соплежуйское состояние» и многими другими. По ходу истории некоторые видавшие виды слушатели откланивались и уходили спать, но мы с Чертовым Аспирантом сидели до последнего.
Представление, правда, едва не сорвали какие-то вредные девицы, которые встали у Шамана над душой и начали третировать его, - дескать, трезвым он ведет себя лучше, а сейчас он мерзкий, невоспитанный, и перегаром от него несет так, что глаза режет. Шаман выслушивал претензии в свой адрес молча, покорно опустив взгляд, - могло сложиться впечатление, что сказанное заставило его всерьез задуматься над своим поведением и образом жизни. Но затем он повернулся ко мне (как новичок Братства я в тот вечер получил почетное место в первом ряду) и спокойным тоном произнес:
- Зажми нос.
Я озадаченно нахмурился, - это еще зачем? Тогда Шаман повторил свою просьбу:
- Я говорю, зажми нос.
После чего сосредоточился, поднапрягся и со смаком бзднул.
Аргумент оказался убедительным, - девиц тут же как ветром сдуло. Шаман облегченно вздохнул и продолжил свой рассказ.
Что ни говори, без таких людей мир был бы скучным и довольно посредственным местечком.
***
- Андрей. Дима. Пора вставать.
Сказанные ласково, но настойчиво, эти слова преследовали нас каждый день, проведенный в лагере археологов. Начальник раскопа Игорь Юрьевич по утрам любил лично пройтись между палатками и уговорить их обитателей продрать зенки и идти работать. Вообще, он был мужик приятный, и все его тут уважали не просто за погоны руководителя, - но так уж устроен дурацкий человеческий организм, что все, что прерывает его сладкий младенческий сон, неминуемо начинает вызывать отторжение и нервные судороги. Именно по этой причине здравомыслящие люди не рекомендуют использовать любимые песни в качестве мелодии будильника.
После пробуждения у нас был ровно час на то, чтобы привести свои раздавленные об спальные мешки морды в божеский вид, позавтракать и выстроиться на «центральной площади» лагеря в шеренгу, после чего Игорь Юрьевич и его лейтенанты приступали к распределению дневных обязанностей. Происходило это примерно по тем же правилам, что и выбор факультета в Хогвартсе: по сути, все было заранее решено и расписано, но, если сильно зажмуриться и прошептать «Только не Слизерин, только не Слизерин…», Распределяющая шляпа могла прислушаться и назначить тебя на желаемую должность.
Нам с Чертовым Аспирантом хотелось играть по-жесткому, поэтому мы вызвались работать на ближайшем раскопе-грядке, где в это время бурлил самый ударный труд. На раскопе за холмом работа протекала спокойнее (к середине дня туда и вовсе подвозили мороженое), но мы-то приехали сюда пахать, закаляться трудотерапией и стоять по самое колено в грязи археологического быта. Так мы попали под начало Дениса «Зайчика».
Тут я, пожалуй, хотел бы сделать небольшое лирическое отступление и выразить свое недовольство совершенно некреативным подходом старорязанских археологов к присвоению кличек. За хорошей кличкой, как известно, скрывается некая любопытная история (ну или хотя бы простенькая шутка), которую даже не столь интересно услышать в лоб, сколько пытаться разгадать самостоятельно. Однако в Старой Рязани клички раздавали по невероятно унылому и прозаическому принципу, - их попросту образовывали от фамилий. Говоришь, твоя фамилия Зайцев? Значит, будешь Зайчик. Широков? Ну тогда быть тебе Широм, и пускай молодежь думает, что ты как-то связан с хоббитами и толкиенистами, - вот они разочаруются, когда узнают правду. Единственным человеком, чья фамилия соответствовала его реальному званию и по чистой случайности придала кличке смысл, был Шаман, - но зато у него было второе прозвище, на редкость загадочного происхождения: Профессор. Знаете, как он его получил? Однажды Шаман напился в стельку, завалился в палатку к Игорю Юрьевичу и всю ее заблевал. Где тут логика, я, честно говоря, не вижу.
Но вернемся непосредственно к раскопкам.
Для тех, кого ветер жизни пронес мимо островов археологии, стоит пояснить, как именно они проходят. В нашем случае это были два крупных квадрата, разделенных земляной стенкой и в свою очередь поделенных каждый на девять квадратов поменьше. Все эти восемнадцать квадратов надо было поочередно вскапывать (аккуратно, с ювелирной точностью, дабы не повредить потенциальные сокровища), не забывая попутно вылавливать из грязи находки, - но только до определенного уровня: если кажется, что твой квадрат ушел в землю существенно ниже своих «соседей», хватай рейку, ставь кого-нибудь за нивелир и убедись наверняка. Перекопы здесь не приветствовались, и даже, если из земли торчало нечто ценное и важное для науки, оставалось лишь запастись терпением и копать до тех пор, пока уровень всего большого квадрата не обнажит твою находку с ног до головы. Как только все квадраты вскопаны до одного уровня, можно опускаться на уровень ниже. И так, пока не доберешься до центра Земли.
Почва Старой Рязани была щедро усеяна различными артефактами далекой и не очень старины. В основном, – всевозможным мусором и коровьими костями, а также керамическими осколками, которыми господа археологи пресытились уже настолько, что, несмотря на скромную, но все же неоспоримую историческую ценность этих обломков старорязанского быта, грузили их в тачки вместе с землей и беспощадно высыпали под ближайший куст (но один осколок я все же успел прикарманить, - на память). Иногда удавалось выудить днище, а то и половину керамического горшка, - целые же амфоры, как замечали наши коллеги, в России находит только Путин. Реже всего попадались «индивидуалки», - сохранившиеся на удивление качественно бусины или куски стеклянных браслетов: такие находки сразу же завладевали всеобщим вниманием и заносились в специальный журнал вместе с именем нашедшего, – вечером ему в качестве награды полагалось 100 грамм фронтовых.
Другое дело – человеческие кости: вот этого добра здесь было навалом. Всего за время нашего пребывания в лагеря команда Зайчика обнаружила шесть жмуриков: три взрослых скелета, два детских и один – то ли кошачий, то ли соболиный. Главным гробовщиком у нас был вышеупомянутый Андрей «Шир», копавший практически беспрерывно и щедро вознаграждавшийся за это черепами, ребрами и прочими костьми XIII века. Появление из недр земли очередного покойника всегда приводило археологов в неописуемый восторг: они тут же окружали его и, со свойственной им профессиональной черствостью, начинали причитать «Вызовите скорую – мы еще можем его спасти!», - ну или что-нибудь в этом духе.
Такое солидное скопление скелетов на одной точке говорило о наличии массового захоронения, что очень напрягало одного джентльмена, который строил себе летний домик в пяти шагах от нашего раскопа. Зайчик успокаивал его и заверял, что кости мы заберем с собой, и дело обойдется без стандартного сценария про «дом на старом индейском кладбище». На вопрос, не заразные ли часом эти кости, и не постигнет ли нас судьба археолога Картера, Зайчик неоптимистично пожимал плечами:
- Может, да… А может, и нет… Время покажет.
Вкалывали мы всегда по восемь часов, - с восьми утра до четырех дня. Начинался рабочий день непременно с перекура (это было золотое правило Зайчика, - «Хорошая работа начинается с перекура»), а в двенадцать часов мы прерывались на перекус. Перевпедаливших штрафников (преимущественно Шамана с Колькой и изредка – некоторых других индивидов) Зайчик перекуса лишал, а встречал их радостным рыком: «Как дела? Наррмаана?». На него полагалось отвечать «Наррмааана» и безропотно приступать к работе.
Довольно быстро я понял, что злейший враг старорязанского археолога – не твердая почва и даже не пьянство, а чертова жара. Здешнее солнце палило поистине беспощадно, - до такой степени, что, по совету бывалых раскопщиков, я впервые в жизни не скидывал с себя лишнюю одежку, а наоборот, кутался в нее сильнее, стараясь прикрыть каждый беззащитный участок тела. Легче от этого, понятное дело, не работалось, и я все равно умудрился обгореть, - но отделался, надо сказать, легко: местные помнили, как один незадачливый волонтер однажды заработал себе волдыри на всю шею, а толстяк Сева, постоянно дежуривший на кухне, торчал там тоже неспроста, - копать он был уже физически не способен, поскольку руки у него сгорели практически до самого мяса.
Умные люди советуют: «Если вы работаете под солнцем, постарайтесь почаще отходить в тенек и пейте больше воды». Легко сказать. Единственную тень на всем нашем участке отбрасывал вышеупомянутый домик на индейском кладбище, и по прошествии времени она становилась все меньше и меньше, пока не пропадала напрочь, бросив нас на произвол судьбы. Что же касается живительных жидкостей, на нехватку воды мы не жаловались, но испытывали с ней проблему иного характера, - эстетического: вода была фильтрованной и отдавала столь мерзким привкусом речного ила, что лично мы с Аспирантом не могли пить ее даже на грани полного обезвоживания. В связи с этим нам приходилось постоянно мотаться в Спасск, за более привычными нашим избалованным московским организмам прохладительными напитками (а заодно и сигаретами, - когда поблизости бродил Колька, их запасы таяли буквально на глазах). Однако, стоило принести на раскоп какую-нибудь запотевшую двухлитровку «Фанты», как наши коллеги, не будь дураками, тут же принимались по очереди клянчить «глоточек», и еще до обеда мы все вынужденно переходили обратно на илистую воду.
Поскольку на тенек и воду особые надежды не возлагались, большую часть времени мы отвлекались от жары народным методом, - беседами. Болтали на раскопе практически без умолку, - травили байки, вели оживленные дискуссии, шутливо переругивались и, на худой конец, просто отпускали комментарии о происходящем.
В четыре часа наши мучения подходили к концу: побросав инструменты, мы с чистой совестью шли в столовую обедать и после этого на весь оставшийся день были предоставлены самим себе. Жара к тому времени уже не просто давала о себе знать, а неистово хлестала обжигающими ладонями по щекам каждого, кто подворачивался ей под руку, и для нас с Аспирантом это означало, что пора переходить к спа-процедурам, - а именно купаниям.
Купания происходили в два этапа, по всем законам древнеримских терм. Сперва – в «купели» или, точнее, в речке Серебрянке: хилой лесной речонке, стекавшей прямиком в заботливо подставленную круглую бетонную ванночку, что, вкупе с романтичной отчужденностью ее местоположения, еще больше навевало ассоциации с античными банями. Вода в «купели» была дьявольски ледяная, - самое оно, чтобы вернуться к жизни после изнурительного рабочего дня или охладить квас. Хотя старожилы с грустью замечали, что «купель» уже не та, и вода была бы еще холоднее, если б не чертовы бобры с их плотинами.
Затем, после перерождения в «купели», - омовения в Оке. Ока была заметно теплее и грязнее Серебрянки, а берега ее – усеяны острыми, как стекло, камнями, однако погружение в ее бурные воды отлично дополняло экстремальное охлаждение в «купели», и без него наша программа купаний никогда не обходилась. Чертов Аспирант этот этап любил существенно меньше, - для полноты ощущений ему отчаянно недоставало бархатистого песчаного пляжа, - поэтому в реке он особо не задерживался и большую часть времени валялся на берегу, аки йог на гвоздях, и ныл, что валяться остро и неудобно. Иногда у него даже появлялись единомышленники: время от времени сюда накатывали семьи из Спасска, которые, едва покинув машины, тут же начинали громко жаловаться, - дескать, пляж говно, река грязная, и водоросли какие-то колючие. Но мне до них всех не было решительно никакого дела, - прикрыв глаза, я покачивался на легких волнах и ловил чистый, неразбавленный кайф. Все, как говорится, познается в сравнении: может, пляж и правда говно, - но после того, как тебя в течение восьми часов заживо пожирало солнце, подобные мелочи отходят далеко на задний план.
Так мы и жили изо дня в день: раскопки, перекусы, купания и снова раскопки. Но это, если в общих словах, - а коли уж углубляться в подробности, то каждый прощальный вздох этой последней недели июля сопровождался событиями и явлениями, о которых нестыдно поведать внукам и жадным до историй собутыльникам. Так отчего бы, спрашивается, не углубиться?
***
27.07.2014
В наш первый полноценный день, проведенный в Старой Рязани, мы с Чертовым Аспирантом, как я уже упоминал выше, добровольно вызвались работать на раскопе Дениса «Зайчика», - и лично я этому решению не изменял до самого отъезда. Вскапывать квадраты нам не доверили (уж больно ответственная работа для парочки разгильдяев-студентов) и передали нас в руки начальника транспортного цеха, - Кольки. Мне было поручено встать за тачку и возить землю, а Чертов Аспирант, по идее, занимался тем же, только со стороны это выглядело, будто он сидит в теньке на складном стульчике и читает книжку. Как это сходило ему с рук, и почему за столь вопиющую наглость он не получил сразу же лопатой по жопе, - ума не приложу.
Ничего противоестественного в первый день не происходило: наши коллеги-археологи неспешно углублялись в почву истории, я старательно тягал тачку и постигал местные законы и обычаи, а Чертов Аспирант с невозмутимый мордой курил сигаретки, знакомился с трудами Франсуазы Саган и время от времени поднимал голову, чтобы попросить снующих мимо людей не заслонять ему солнце. Терпеть надругательства Гелиоса с непривычки было особенно тяжело, но Зайчик и компания как могли давали мне всякие полезные советы, и в том числе поведали о «купели» и ее живительной воде.
Где-то к полудню на раскоп нетвердой джазовой походкой пришкандыбал мрачный, мучающийся похмельем Шаман, - прорычал, как полагается, «Наррмаана» и сочувственно кивнул брату Кольке, который сидел на корточках в своем транспортном цеху и обреченно держался одной рукой за поникшую голову. Вскоре Шаман завел с присутствующими разговор о вегетарианстве. Уж не знаю, чем оно за ночь так ему не угодило, но в суждениях своих он был крайне агрессивен и, злобно впиваясь лопатой в землю, доказывал нам, что отказ от мяса – это ересь, и ведущие британские ученые уже давным-давно признали его психическим расстройством. Возразить ему никто не осмелился, и потихоньку акцент беседы сместился на различные ответвления вегетарианства, – моноедство, сыроедство и прочие изощренные «едства». Зайчик, доселе в дискуссию не вступавший, слушал нас очень внимательно, а потом вдруг замер на секунду в обнимку с лопатой, и тут его озарило:
- Ребят, так я ж это, получается… моноед тогда. Я как водку с 15 лет начал пить, так только ею и питаюсь.
Но вот из столовой раздался громогласный призыв к обеду, Зайчик крикнул «Стоп, машина!», и первый рабочий день подошел к концу. Несмотря на обгоревшую шею и боль по всему телу, я трудотерапией остался доволен, - Аспирант же, вальяжно затушив бычок, поднялся со стула, захлопнул книжку, окинул раскоп презрительным взглядом и вынес менее утешительный вердикт: «Полное говно».
После обеда мы поехали в Спасск, за припасами, - но сперва решили опробовать «купель» и заодно окунулись в Оку: так, собственно, и родилась наша программа купаний. Такое времяпровождение моему товарищу понравилось значительно больше, чем бесплатный рабский труд: устроившись поудобнее в бетонной ванночке и блаженно кряхтя, он сообщил, что больше не хочет играть в бедолагу-битника, и поклялся перевернуть вверх дном весь лагерь, если понадобится, но разыскать себе самый беспотный вид деятельности. Однако мне эти контрреволюционные помыслы совершенно не понравились, и я в ответ заявил, что мое сердце навечно принадлежит Зайчику и его раскопу: чисто из принципа. После этой небольшой конфронтации наши с Аспирантом дорожки в рабочие часы больше не пересекались.
По возвращении в лагерь нас ожидал сюрприз, - в соседствующую с нами палатку заселился еще один молодой волонтер. Лично меня эта новость несказанно обрадовала, - ведь куда проще завести дружбу с таким же зеленым ротозеем, как и ты сам, чем с пресытившимися и давным-давно миновавшими этап ребячьего восторга местными ветеранами труда. Минувшим вечером у нас с Аспирантом уже появились соседи, - две симпатичных татарочки, разодетых в какие-то национальные костюмы, - но уже через пару часов они переехали на противоположный конец палаточного городка: вероятно, их смутило доносившееся из нашей палатки подозрительное хихиканье, сопровождавшееся песнями Фредди Меркьюри.
Звали нового соседа Ильей: это был высокий блондин с благородным и непреклонным лицом белогвардейского офицера, аккуратно уложенной прической и тонкими ухоженными усиками, в которых без труда читалось трепетное отношение их хозяина к своей нежной растительности. Илья оказался довольно приятным малым, и мы с ним быстро нашли общий язык, - хотя началось наше знакомство не особо гладко: я, с видом бывалого археолога, подошел к его палатке и начал небрежно пояснять новичку, что тут к чему, - но Илья в ответ расплылся в неловкой улыбке и вежливо послал меня в жопу:
- Ой, - а я здесь вообще-то уже второй раз…
Шамана с Колькой появление нового лица тоже не на шутку взбудоражило: они уже отмечали День взятия Бастилии на позапрошлой неделе, и теперь прибытие Ильи казалось им прекрасным поводом для очередного застолья. Проявив недюжинную сноровку, они за считанные минуты собрали дань со всех желающих вложиться в Фонд Помощи Волонтерам-Новичкам и, велев нам дожидаться условного сигнала, мгновенно испарились. Ждать пришлось без малого несколько часов, - на улице за это время уже стемнело, и Чертов Аспирант начал причитать, что нас кинули, и угрожать мне судом за то, что я уговорил его вложить деньги в ненадежную организацию, члены которой сейчас, по всей видимости, ездят за наш счет по кабакам и актрисам. Но вот на горизонте показался сгорбленный и многообещающе покачивающийся из стороны в сторону Колька и с энной попытки пригласил нас заплетающимся языком за стол.
Желающих оказать материальную поддержку «новичку» в тот вечер набралось немного, - я, Чертов Аспирант да сам виновник торжества, - однако на пару бутылок наших средств хватило (правда, одну из них Шаман с Колькой, на правах организаторов застолья, распили еще по дороге). Угощались мы традиционным старорязанским напитком, - самогоном «Хитрый», который варил и продавал живущий в окрестностях дед с одноименной кличкой. Были в его барной карте и другие горящие жидкости, с не менее интригующими названиями, - «Беда» и «Коварный», - но Шаман решил, что мы непременно должны попробовать именно фирменное блюдо. «Такого качества и чистоты, - божился он, – вам, ребят, не сыскать больше нигде от Москвы до Рязани».
Широким размахом предыдущего вечера наша посиделка не отличалась, - все было гораздо скромней и душевней. Я с интересом дегустировал незнакомый напиток и внимал байкам Шамана, Илья с любопытством разглядывал собравшихся, словно экзотических обезьян в зоопарке, Аспирант тяжело вздыхал и всем своим видом выказывал нестерпимую скуку и отвращение (любит он это дело, - сидеть на попойках с выражением лица «Все пьете, суки?», не забывая при этом первым подставлять свой стакан), а Колька, приступивший в исполнению служебных обязанностей намного раньше остальных, уже буравил носом стол, - и лишь его рука с крепко зажатой в ней кружкой инстинктивно ползла в сторону Шамана всякий раз, когда тот брался за бутылку.
Пили мы не торопясь, маленькими глоточками, - скорее, из опаски, чем по эстетическим соображениям, - но Шаману такое ребячество было не по душе: он требовал, чтоб мы осушали свои стаканы залпом и, словно учитель на контрольной, постоянно заглядывал в наши тары и следил за уровнем спиртного в них. Постепенно нас начало вставлять. На вкус самогон был, как обычная водка, однако наш гуру не соврал, – напиток действительно сказался качественным, и его эффект сказался значительно раньше, чем я предполагал.
Все это время на столе лежал мобильник Шамана, из которого гремела его любимая музыка (как настоящий хипстер Шаман не признавал все эти наши MP3-плееры и плейлисты в «Контакте»). Содержимое мобильника было весьма интересным, - «Черный Кофе», «Плеханово», «Blackmore’s Night» и иные добротные, но в широких кругах не особо популярные группы. Очевидно было, что своими музыкальными вкусами Шаман страшно горд: он не просто включил звуковое сопровождение и забыл о нем на весь оставшийся вечер, а регулярно комментировал играющие песни, спрашивал, знаем ли мы этих исполнителей (правильный ответ: «Конечно, не знаем, Шаман, - расскажи нам больше»), и с довольным видом, будто лично принимал участие в записи, интересовался нашим мнением об услышанном. Он даже устроил нам небольшой конкурс, - предложил угадать, о каком произведении русской классики поется в песне группы «Unreal» «Три ночи». Только я понял, что знаю ответ, как Илья, - с той же невинной улыбочкой, с которой он подрезал меня днем, - тихо ответил: «”Вий”…». Шаман удовлетворенно кивнул и, к вящему ужасу победителя, налил ему полную кружку.
Внезапно самогон взял да и кончился.
Это было неприемлемо. Оруженосец Колька тут же вскочил и объявил, что идет к Хитрому. Шаман усомнился, - его терзали смутные сомнения, что Колька явно не в том состоянии, чтобы совершать походы дальше пары метров от столовой. Но когда дело касалось выпивки, его подельник был очень настойчив и убедителен: Колька клялся и божился, ссылался на свои прошлые удачные походы, предлагал засечь время и всячески доказывал свою профпригодность. Однако Шаман был неумолим: на этот раз за подкреплениями поедет он, - а с собой он в образовательных целях берет меня.
На дворе тем временем уже стояла глухая ночь, но Шаман, проявив все свое сиплое обаяние, сумел каким-то образом заказать нам такси к одинокой церкви у дороги. Подсвечивая дорогу мобильником, из которого так и продолжали играть замысловатые и малознакомые песни, он повел меня к месту встречи, попутно восхищаясь красотой здешней природы. Красоты я, признаться, особо не замечал, - большая часть окружающих нас пейзажей была окутана тьмой, - но вот вид ночного небосклона, сплошь усеянного бриллиантовой крошкой звезд, не на шутку меня заворожил. Такого неба мне в Москве видеть не приходилось, - казалось, что все известные науке созвездия столпились в кучу над Старой Рязанью, чтобы понаблюдать за нашими с Шаманом приключениями. На его фоне темный шпиль церквушки смотрелся как-то особенно фантасмагорично. «В церкви, кстати, живут монахи», - сообщил Шаман, проследив за направлением моего взгляда. – «Только наружу они практически не выходят». Я не особо поверил, - сложно было представить, как в столь маленьком и ветхом сооружении живется даже одному монаху, - но вождю виднее.
Дожидавшийся нас таксист был не шибко доволен, что его посреди ночи отправили на противоположный берег Оки по прихоти какого-то зверского вида алкаша и изрядно поддатого юноши с расплывшейся от счастья мордой, но вслух возмущаться не стал, - только громко думал. Следуя указаниям Шамана, он долго вез нас какими-то звериными тропами через поля, кусты и леса, - столь дремучие, что казалось, в любой момент дорогу нам преградит леший или друид с ручным медведем и потребует покинуть его владения. Но единственным, кто выскочил перед машиной, был маленький и совершенно охреневший от такого поворота событий еж, - если б не зоркий Шаман (который, видимо, после всех Хитрых и Коварных Бед, постигших его печень, прекрасно видел в темноте), его ждала бы на редкость бесславная кончина.
Наконец, Шаман сказал «Чу!», и мы остановились посреди какой-то бескрайней поляны. Таксисту он велел включить дальний свет и ждать, а меня повел дальше, - вверх по холму, выхваченному из темноты огнем фар. На ходу он продолжал что-то оживленно говорить, - судя по жестам, указывал ориентиры, чтобы впоследствии я мог метнуться за самогоном самостоятельно, вместо сдающего позиции Кольки, - но последние рубежи моего восприятия уже давным-давно затопило спиртом, речь Шамана превратилась в сплошной неразборчивый звук, и мне оставалось только умно кивать для виду и надеяться, что, протрезвев, он напрочь забудет о своих наполеоновских планах.
Вскарабкавшись на вершину холма, мы наткнулись на небольшой домик с потухшими окнами, - последнее, что я ожидал тут увидеть, - перелезли через калитку, а затем Шаман строго велел мне помалкивать и, собравшись с духом, пару раз подубасил кулаком в дверь.
Нет ответа.
Шаман нахмурился и стукнул еще раз, - чуть менее уверенно.
И снова тишина, - только слышно было, как шелестит на ветру трава, а внизу, у подножия холма, стучит зубами таксист, смекнувший, что ничего хорошего ему эта поездка не предвещает.
Шаман заметно занервничал, но стучать в третий раз не решался. В воздухе повисло настолько ощутимое напряжение, как будто нам предстояла не закупка самогона, а экстрадиция политического заключенного или встреча с враждебной мафиозной семьей, - и что-то пошло не так.
Однако спустя минуту напряженного ожидания в доме загорелся свет, послышался топот, лязг замков, дверь распахнулась, и на пороге возник ошеломленного вида жилистый дед в труселях и резиновых сапогах.
- Доброй ночи, - учтиво начал Шаман. – Я к тебе второй раз. Ты прости, что так поздно, но нам бы еще твоего фирменного.
- Аа! – спросонья дед еще не совсем ориентировался в пространстве. – Да ниче страшного. Это можно, да... Щас принесу.
Хитрый закрыл дверь, немного погремел своими запасами, а затем вновь появился на пороге, с литровой бутылью в руках. Шаман принял товар без каких-либо комментариев, - словно любое неосторожно обороненное слово могло тут же спровоцировать ментовскую облаву.
- А где бабка? – поинтересовался он все так же учтиво, вручая деду денежку. – Уехала что ли?
- Аа?! Да спит она, спит…
- Понятно. Ну что ж, спасибо, – пойдем мы. Еще раз прости, что так поздно.
- Аа… Да ничего, ничего. Заходи еще, Дим.
На этой трогательной ноте дед закрылся на все засовы, а мы вновь перемахнули через калитку и поспешили обратно к нашему таксисту. Не знаю, что он подумал, когда мы появились в свете фар с весело булькающим литром счастья в руках, - возможно, что ему уготована безутешная судьба Рипа ван Винкля, - но, скорее всего, выдвинул наиболее прозаичную и близкую к реальности версию.
Обратно Шаман решил ехать другой, более короткой, по его мнению, звериной тропой, однако в расчетах явно ошибся, - мы ехали уже довольно долгое время, а тропа все не кончалась и не кончалась, и даже мрачно возвышающийся над холмами шпиль церкви на горизонте не виднелся. Наш таксист начал закипать: от недовольного сопения он перешел к открытому высказыванию того, что он думает об алкашах, вызывающих посреди ночи такси, а затем отправляющих его блуждать в каких-то безлюдных лесных чащобах. Шаман выслушивал обвинения смиренно и с тоской разглядывал приборную панель, - я уж испугался, что сейчас он снова применит свой одновременно эффектный и эффективный аргумент, однако, покорно переждав грозу, он всего лишь вежливо поинтересовался у таксиста, нельзя ли ему включить музыку на телефоне. В ответ раздался сдавленный рев, который Шаман расценил как согласие.
В конце концов капитан признал, что проложил неверный курс, и велел развернуть судно. Пришлось нам сперва возвращаться обратно к жилищу Хитрого, а потом ехать старой, уже обкатанной дорогой. Времени на эти маневры ушло немало, - полагаю, Колька на реактивной тяге своих горящих труб сгонял бы за самогоном значительно быстрее, и даже без всякого такси. Когда мы, наконец, вернулись в лагерь, наш водитель, уже исчерпав весь запас приличных и неприличных слов, вытолкнул осточертевшего ему Шамана из машины и, едва не забыв причитающиеся ему за страдания деньги, умчался в ночь. Терпеливо дожидавшиеся прибытия подкреплений Илья и Колька приветственно подняли кружки, - Чертов Аспирант же презрительно шмыгнул носом и отвернулся.
С новой бутылью процесс пошел динамичнее. Мы бодро лакали самогон, оживленно болтали, слушали наставления мудрого Шамана, а Чертов Аспирант снимал происходящее на камеру. Перед отъездом он насмотрелся всяких пошлых видео-дневников путешествий (ну вы знаете, - веселая музычка, улыбчивые лица, нейтральные кадры городов и природы) и загорелся страстным желанием снять собственный, но никакого конкретного сценария не продумал, и поэтому доставал камеру стихийно и ракурсы брал на редкость загадочные, - в основном артхаусные крупные планы. Тем не менее, видео он в итоге смонтировал, - оно набрало аж целых 43 просмотра.
Посреди ночи к нам внезапно присоединился Андрей «Шир» (уж не знаю, чем он занимался в опустевшем лагере в столь поздний час) и живо сварганил на всю компанию бутербродиков с килькой. Опустошив пару кружек, он поинтересовался, уважаю ли я его, а затем честно признался, что присутствие в лагере двоих студентов-журналистов вызывает у него нешуточные опасения. Оказывается, когда-то давно раскопки уже посетил один улыбчивый сотрудник СМИ, который, спустя пару недель задушевного общения и взаимных признаний в любви, накатал о своих новых друзьях разгромную статью, – дескать, археологи со Старой Рязани только и делают, что круглые сутки бухают. Парнишка потом много оправдывался, - мол, «ничего личного, парни, – это просто заказ», - но с тех пор слова с корнем «журн» вызывали у бедняги Шира дрожь по всему позвоночнику.
Опасаясь такой же подлянки и с моей стороны, он все время совал мне под нос статью об их раскопе, напечатанную в каком-то заплесневелом выпуске журнала «Вокруг Света», и объяснял, как надо правильно писать о Старой Рязани. Особенно настаивал на том, чтобы все наши пьянки остались за кадром или были заменены ласкающим пуританский слух словом «костры». Я, как ни старался фиксировать его пожелания, к тому моменту уже вообще перестал воспринимать человеческую речь, поэтому прибегнул к проверенной тактике, - понимающе хмурился и кивал.
Длилась наша попойка практически всю ночь, и под конец банкета мне опять начисто отшибло память, – как мы друг с другом распрощались и оказались каждый в своей палатке, я уже не помню. Может, оно и к лучшему.
28.07.2014
- АНДРЕЙ. ДИМА. ПОРА ВСТАВАТЬ.
«О боже!» - подумал я, когда знакомый мягкий голос неожиданно раздался у меня над ухом, словно через вплотную поднесенный рупор. А потом я попробовал приподнять голову, и внезапно картинка перед глазами завертелась, как в калейдоскопе, а где-то подо лбом начался девятибалльный шторм. Мир вокруг оглушительно гудел и вибрировал. Я повалился обратно в спальник и понял, что наступил самый ужасный день в моей жизни.
А потом я проснулся еще раз. Лежал я почему-то головой к выходу из палатки, Чертового Аспиранта поблизости не наблюдалось, а надо мной с ехидной улыбкой склонился Игорь Юрьевич.
- Ну как, Андрей, – выспался? – лукаво поинтересовался он.
- А сколько времени?.. – только и смог спросить я, с трудом шевеля пересохшим ртом.
- Пол-одиннадцатого. Вставай скорее и беги на раскоп.
С этими слова Игорь Юрьевич исчез из поля зрения, и я еще минуту лежал в палатке, уставившись в небеса, прежде, чем до меня дошла суть его слов. ПОЛ-ОДИННАДЦАТОГО?! Мой второй рабочий день, - а я уже умудрился нажраться и проспать свою смену на два с половиной часа! Какой позор. С огромным усилием я поднялся на ноги и начал спешно приводить себя в порядок, но без особого успеха: единственным, что могло спасти вусмерть напившегося кота, был глоток прохладной газировки, однако все ее остатки успешно ликвидировал Чертов Аспирант.
Дорога до раскопа, казалось, заняла несколько часов. Я неуклюже переставлял задние конечности и думал лишь о том, что до самого отъезда больше не выпью ни капли спиртного, - ни за какие коврижки. Картинка в глазах продолжала недоброжелательно пульсировать, во рту царил дикий сушняк, а от мыслей о ночном застолье к горлу подкатывала тошнота. Когда моя жалкая, бредущая с грацией ожившего мертвеца фигура, наконец, показалась на горизонте, весь раскоп завороженно замер.
- В полку штрафников прибыло, - весело констатировал Зайчик. - Ну что, - наррмаана?
- …нармана…
Я догадывался, кто был первым штрафником. Подтверждая мои догадки, замерший в обреченной позе Колька со скрипом поднял руку и попросил сигаретку. А вот Чертового Аспиранта я среди присутствующих не разглядел, - равно как и Шамана (хотя его, собственно, никто в такую рань и не ждал). Дабы я приносил хоть какую-нибудь пользу обществу, меня вновь определили в транспортный цех, и до двенадцати часов дня я, спотыкаясь и обращая к небу страдальческие взгляды святого Себастьяна, пронзенного стрелами, тягал взад-вперед тачку, в которую все, без капли сострадания, продолжали накладывать землю с горкой. Выглядело это до того душераздирающе, что у Зайчика в конце концов защемило сердце, и он отпустил на перекус всех, включая штрафников.
В столовой, пока я жадно, позабыв обо всем на свете, поглощал чай с бутербродами, ко мне подсел Чертов Аспирант и учтиво поинтересовался, как я себя чувствую. Сам он был, как стеклышко. Нет, не так, – как самое чистое и незамутненное стекло на свете: образец для подражания всем стеклам мира. Ума не приложу, как человек, который однажды, после двух банок пива и одного бокала шампанского, повалился на пол и начал издавать страшные рыгающие звуки, изображая Джима Моррисона во время исполнения песни «The unknown soldier», умудрился на сей раз сохранить невозмутимый человеческий облик.
Аспирант поведал мне интереснейшие вещи: во-первых, головой к выходу меня развернул именно он, поскольку испугался, что во сне мне станет плохо, и я испачкаю ему весь спальник, а во-вторых, на раскопе мы с ним не пересеклись, поскольку его поиски беспотного вида деятельности увенчались успехом, и сегодня он вместе с другими инвалидами прохлаждался в тени деревьев у Серебрянки и отмывал в ней наши археологические находки от земли. Ну не сволочь ли?
Ах да, - и Шамана нам сегодня лучше не ждать: после вчерашнего застолья даже он пребывает в крайне плачевном состоянии. Насколько плачевном? Ну, если вкратце, то Аспирант нашел его под деревом, в безжизненной и не совсем сочетающейся с представлениями о человеческой анатомии позе, - а потом услышал тихий жалобный голос: Шаман умолял подставить ему братское плечо и довести до ближайших кустов, дабы он мог облегчиться. Аспирант решил не брать грех на душу и помог бедняге, - благо в самом процессе облегчения его участие уже не понадобилась.
Но вот перекус закончился, и пришла пора возвращаться к работе, - тогда и началось самое ужасное. Бог и Игорь Юрьевич были милостивы ко мне, когда позволили бессовестно проспать до половины одиннадцатого, - все восемь рабочих часов я бы просто не пережил, - однако и оставшихся трех хватило с лихвой, чтобы я взмолил небеса о пощаде. Сладкий чаек и пара бутербродов с пересоленным салом – это совсем не то лекарство, которого требует пришедший в негодность после перепоя организм, и мне они особо не помогли. Зато солнце времени не теряло, - за час перерыва оно как следует раскочегарилось и затем с такой силой впилось в меня своими раскаленными зубами, что остаток рабочего дня обернулся для меня настоящей адской мукой.
Честное слово, – я думал, что умру. Три часа я страдал от истощения и пребывал практически в предобморочном состоянии, но невидимая рука ответственности и страха ударить лицом в грязь перед коллегами цепко держала меня за воротник и не давала упасть. Я был, словно марионетка: сохранял равновесие, убедительно шевелился и толкал пресловутую тачку, но при этом казалось, что команды моим тряпичным рукам и ногам отдает кто-то другой, а сам я просто наблюдаю за происходящим изнутри, - только отчего-то чувствую сопутствующую моим движениям боль и очень хочу пить. Жуткое ощущение.
Не знаю, каким чудом я продержался все три часа, но в один прекрасный момент издалека донесся спасительный крик «Обееед!», и кошмар закончился, - невидимая рука разжала хватку, и я с облегчением повалился на землю. Свобода. Все мои мысли, чувства и эмоции засохли в камень, но остались инстинкты, - и сейчас они требовали лишь одного: живительной влаги. Но не какой-нибудь гадкой грязной воды или теплого чаю (избави бог), а ледяной, шипящей, налитой в запотевшую от холода банку газировки, - МНОГО газировки.
Чертов Аспирант ехать со мной в магазин отказался, - он встал в позу и заявил, что прежде, чем отобедает, с места не сдвинется. «Ну и черт с тобой», - решил я и заказал такси: у меня тут решался вопрос жизни и смерти, а этот хмырь, видите ли, вздумал кривляться. Едва я убрал трубку обратно в карман, как таксист, поднимая клубы пыли, уже ворвался в лагерь. Здешняя служба такси работала просто бесподобно. Мы с Аспирантом, как ни старались ограничить свои траты, пользовались ее услугами постоянно, - вплоть до того, что оператор на том конце провода уже начал узнавать нас по голосу и предугадывать наши немудреные желания. В этом была какая-то ирония: вырваться из шумного, запруженного людьми и машинами мегаполиса на природу, - в дикие, лишенные удобств края, где бродить только нам, мужикам, - и в итоге каждый день тратить 200 рублей на поездки в Спасск и обратно. Про нас и пару других изнеженных цивилизацией ребят даже шутили, что, возможно, нам стоит заказывать такси прямо к палатке и ездить на нем до столовой и до раскопа.
Шутки шутками, но в тот день обойтись без такси я никак не мог, - я имел дело с чрезвычайной ситуацией, и дорога была каждая минута и даже секунда. Не имеет значения, как я добирался до Спасска, нетерпеливо барабаня пальцами по сиденью, как, распугивая покупателей, метался по магазину в поисках отдела с прохладительными напитками, как изнывал в образовавшейся на кассе по всем законам подлости очереди, - важно лишь то, что спустя все это время, пережив все напасти, которые обрушили на меня старорязанские боги, разгневанные моей наглостью и пренебрежением культурой пития, я, - взъерошенный, взмокший и перепачканный грязью, - сидел на ступенях «Дикси» и, постанывая от удовольствия, заливал в себя поочередно две банки «Колы» и огромную бутыль апельсинового сока, а казалось мне, что я лежу в мягкой траве на берегу ласково журчащей речки, свежий ветер обдувает мое лицо, и две очаровательные кудрявые нимфы льют мне в рот божественный нектар.
***
Через пару часов от моего жуткого похмелья остались только изжога и демоническое урчание в животе, а Чертов Аспирант набил себе брюхо и вновь стал более открытым к компромиссам, - так что мы отправились купаться. Все беды остались позади, жизнь налаживалась на глазах, - так почему бы, спрашивается, и нет?
Подходил к концу второй этап купаний, – я, как обычно, млел по шею в Оке, Чертов Аспирант, постелив под задницу полотенце и надвинув на глаза мою шляпу, дремал на берегу, - когда неожиданно подул ветер, кровожадное солнце затянуло облаками, и на горизонте показалась огромная темная масса. Это были даже не тучи, – нет: само небо, словно брошенная на пролитую воду салфетка, резко почернело, и эта не предвещающая ничего хорошего чернота продолжала распространяться по небосклону, будто необузданная инфекция, и неумолимо приближалась к нам. Увидев такие дела, очередная недовольная семейка из Спасска, делившая с нами берег, бросила с глубоким интересом изучать ползущего в траве ужа и с воем и причитаниями помчалась к машине. ОНО должно было начаться с минуты на минуту.
Похожие на залп пушечной батареи, грянули первые раскаты грома. Чертов Аспирант очнулся, растерянно огляделся по сторонам и, заметив, наконец, черного левиафана в небе, завопил от восторга. Зрелище было действительно впечатляющее, однако моего товарища восхитила вовсе не зловещая красота пейзажа, - он бросился мне навстречу и возбужденно заверещал, что мы должны немедленно лезть на ближайший холм и любоваться оттуда сгущающейся бурей под песню «Doors» «Riders on the storm». Изобразительность обрисованной им картинки мне понравилась, - да и в «Энциклопедии Юных Сурков», помнится, нигде не сказано, что нельзя во время грозы лезть на холм и слушать «Doors», - так что я охотно согласился.
Когда мы начали взбираться на вершину, ветер усилился, потерял всякое самообладание и закружил в воздухе облака пыли, оборванную листву и брошенный туристами мусор. Склон холма был практически отвесным, земля под руками и ногами предательски осыпалась, и я едва поспевал за Чертовым Аспирантом: подгоняемый своим режиссерским видением, одержимый безумец упрямо карабкался вверх, не обращая внимания на бушующую непогоду и крепко цепляясь за почву своими загребущими крысиными лапками, - настоящий Агирре, гнев Божий, отважно ведущий своих компаньонов к верной гибели.
Добравшись до вершины, мы рванули через заросли высокой травы в поисках подходящей точки обзора. Со стороны мы, наверное, были похожи на двух деревенских увальней, улепетывающих от грозы в родное село, – с той лишь разницей, что, напротив, бежали прямо в ее объятия. Наконец, впереди, на самом краю крутого обрыва, показалась ветхая, ходившая ходуном на ветру скамеечка: ее присутствие посреди дикой, не тронутой рукой человека природы было до того странным, а местоположение – столь идеальным, что казалось, будто она материализовались прямиком из наших отчаянных желаний. Но времени на догадки на оставалось, - мы с разбега плюхнулись на сдавленно скрипнувшие доски, и Аспирант, с трудом попадая дрожащими от нетерпения пальцами по экрану телефона, включил «Riders on the storm».
Мой товарищ не прогадал, - это было охрененно. С высоты птичьего полета мы наблюдали, как скатерть из туч постепенно накрывает всю долину, как свирепствуют волны на Оке, и как скалятся в небесах первые молнии. Разгневанная стихия рвала, метала и наливалась чернотой, осатаневший ветер дергал нас за волосы и майки, а в подключенных к телефону колонках уже шел дождь, и Джим Моррисон глубоким замогильным голосом пел про «убийцу на дороге» и «оседлавших бурю». До чего обидно, что именно в этот день я оставил свою камеру в палатке.
Но в конце концов мы доигрались. Поняв, что двум идиотам на скамейке все нипочем, рассвирепевшая погода перешла от угроз к делу и обрушила нам на головы первые тяжелые капли. Это был сигнал к отступлению. Похватав манатки, мы бросились прочь с холма, однако шторм, ободренный бегством противника, лишь усилил дождевой натиск. К подножию холма мы добрались уже не своим шагом, а съехали на задницах по жидкой грязи. Некоторое время мы продолжали в панике бежать от дождя, но вскоре поняли, что сопротивление бессмысленно: мы находились в самом эпицентре бури, и пресловутая вода была повсюду, - лилась сверху, брызгала в лицо по наклонной траектории и теплым пенистым ручьем текла под ногами. Так что нам оставалось только расслабиться и получать удовольствие, - сами напросились. Мы разулись, дабы не портить дальше и без того раскисшую обувь, и смиренно побрели обратно в лагерь. «Интересно», - думал я по пути. – «Наша палатка еще на месте?».
Кое-как мы прошли через этот Вьетнам и добрались до базы. Тамошняя обстановка напомнила мне кадры из фильма «Апокалипсис сегодня»: нигде ни души, палатки и тенты бьются на ветру в истерике, под ногами хлюпает грязь и хрустит развеянный по территории мусор, - полная безнадега. Не хватало лишь мечущихся в поисках укрытия морпехов, прячущих под дождевиками свои чувствительные к влаге винтовки, и вертолета «Плейбой», в котором нас дожидались разгоряченные от тоски мисс Май и мисс Декабрь. Шамана под деревом, у которого его бросил Чертов Аспирант, мы не обнаружили, - вероятно, его беспомощное, измученное «Нарзаном» тело унесло потоками водами и смыло прямиком в Оку.
Попрятавшийся от непогоды народ обнаружился в столовой, - наши коллеги пили чай и, затаив дыхание, испуганно слушали, как озверевший дождь пытается прогрызть крышу тента и добраться до их сухих макушек. Вскоре сюда заглянул и Шаман, - слухи о его смерти, как оказалось, были несколько преувеличены: грянувшая буря живо привел нашего падшего вождя в чувства, и долгое время он шатался по опустевшему лагерю и ловил от царящего вокруг хаоса свой особый языческий кайф. Он зашел – и тут же рассмеялся, по-мальчишески указав на нас с Аспирантом пальцем. Я могу его понять, – выглядели мы, мягко говоря, не как завсегдатаи Пиквикского клуба: вдрызг мокрые, босые, с ног до головы заляпанные грязью и с раздристанными до неузнаваемости босоножками в руках.
В столовой мы задерживаться не стали, - пошли к себе в палатку, кряхтя и толкаясь в чересчур узком пространстве, переоделись, а затем задраили все отсеки, включили музыку, улеглись на свои спальники и завели долгую беседу за жизнь. Атмосфера – душевнее некуда: снаружи барабанит дождь, гремит суровый гром, а ты лежишь с приятелем в уютной теплой палатке, слушаешь милые сердцу песни, болтаешь о том о сем и умиляешься, насколько же здесь лучше, чем там. Порой, чтобы в полной мере оценить подобные моменты, нужно сперва как следует намокнуть, - равно как и полдня мучиться от жажды, чтобы получить от напитка максимум наслаждения: вот тогда ты и начинаешь по-настоящему ценить мелочи жизни, которые в обычной повседневности кажутся тебе чем-то само собой разумеющимся.
За разговором мы и не заметили, как на небесах перекрыли кран, и расхулиганившаяся буря стихла, - до тех пор, пока к нам в палатку не постучался Колька и не сообщил следующее: а) завтра выходной; б) ужин мы благополучно профукали; и в) Зайчик достал гитару и сейчас наяривает в столовой «Гражданскую оборону», «Сплинов» и иную застольную классику. Ну что нам оставалось делать, – мы понимающе кивнули, потерли оставшиеся без ужина, печально урчащие животы и пошли слушать поющего Зайчика. Ведь когда еще жизнь подкинет такую возможность?
29.07.2014
- Андрей. Дима. Пора вставать.
А как вы думали? Выходной выходным, а будить нас Игорь Юрьевич пришел по расписанию, – ну, разве что на час позже, чем обычно. Традиция.
Итак, трудовые будни отменялись: оба раскопа так и остались со вчерашнего дня заботливо прикрыты брезентом, и после завтрака народ с чистой совестью разбрелся по своим делам, - кто-то пошел наверстывать в теньке упущенные сны, кто-то укатил в Спасск за развратом, а подавляющее число археологов отправилось на экскурсию в близлежащий зубровый заповедник. Нашу же культурную программу уже продумал Чертов Аспирант: вчера, с вершины холма, он заприметил на противоположном берегу Оки то, о чем его исцарапанная камнями тушка мечтала уже не первый день, - настоящий песчаный пляж. Это открытие не на шутку его взбудоражило и всю ночь не давало ему уснуть, - и теперь Аспирант требовал, чтобы мы незамедлительно отправились на разведку, минуя этап купаний в «купели». Я прекрасно знал, что коли уж у моего товарища возникла некая идея фикс, спорить с ним бесполезно, - всю плешь прогрызет, - потому был вынужден согласиться.
Пересекать Оку своим ходом нам еще не приходилось, - только на такси, как и подобает городским пижонам. Таксисты проносились через понтонный мост за считанные секунды, даже не сбавляя скорости, - а вот идти по нему пешком оказалось немного некомфортно. Знаете это ощущение мимолетной невесомости, когда вы идете по чересчур упругим доскам, перекинутым через какую-нибудь лужу или канаву, и прямо на ходу раскачиваетесь вверх-вниз? Так вот здесь то же самое: только идти далеко, а внизу (и слева, и справа) – не грязная ямка, упасть в которую, скорее, просто досадно, чем реально опасно, а недружелюбно бурлящая река. И вдобавок еще мост слегка елозит из стороны в сторону, а меж его отсеками – немаленькие зазоры, через которые хорошо видна сила потока. Один дурак-волонтер, рассказывали нам в лагере, однажды решил переплыть Оку, - так течение живо одержало над ним верх и едва не унесло бедолагу в невиданные дали: хорошо хоть, он успел ухватиться за перила моста и был поспешно извлечен из воды рыбаками. Поэтому во время купаний дальше пары метров от берега мы не заплывали, - ну и по ходившему ходуном мосту, наслушавшись таких историй, идти было тоже невесело.
На противоположной стороне внезапно обнаружилась цивилизация (прежде, пролетая мимо на сверхзвуковой скорости, мы ее совершенно не замечали), - небольшая деревушка и стильная бильярдная с оригинальным названием «У реки». А чуть поодаль – он: тот самый пляж. Никаких осточертевших каменюк, - сплошной золотистый песок. И, что самое невероятное, - он был абсолютно пуст и девственно чист: ни одного причитающего маргинала, пустой бутылки или хотя бы завалящей веточки. Чудеса, да и только.
От такого сюрприза Чертов Аспирант пришел в экстаз, - тут же повалился на песок и, кряхтя от удовольствия, откупорил пиво, которое прятал в сумке еще со дня приезда в ожидании достойного повода. Он был до того счастлив, что даже позабыл про свое врожденное жмотство и предложил одну баночку мне, - однако, несмотря на всю уникальность предложения, мне пришлось отказаться: до сих пор давала о себе знать изжога, оставшаяся после передоза самогоном «Хитрый». А жаль: когда еще человек, который и хорошей новостью поскупится поделиться, добровольно предложит тебе собственное пиво?
Вода у этого берега, понятное дело, ничем не отличалась от воды с противоположного, - такая же теплая и мутная от обилия речного ила (только живности побольше, - вокруг нас непрерывно вился рой настырных микроскопических рыбешек), - но Аспирант, вопреки обычаю, из нее практически не вылезал: трава с другой стороны забора казалась ему зеленее даже при ближайшем рассмотрении. Плескаясь в реке, словно радостное, впечатлительное дитя, он продолжал хлестать пиво и восхищаться своим открытием.
Единственное, что ненадолго его напрягло, - это появление на берегу старичка-рыбака: как оказалось, дело было вовсе не в том, что он посмел вторгнуться в маленький рай моего товарища, - просто Аспирант терпеть не может, когда к нему пристают словоохотливые незнакомцы, заводят пространную беседу и постепенно, слово за слово, изливают историю всей своей жизни. Не сказал бы, что это очень по-битнически, но таков уж Чертов Аспирант: не любит он эту колоритную черту изнемогающего от одиночества, широкого душой, - и обычно поддатого, - русского человека. Однако дедок его опасений не оправдал, - скрылся со своей удочкой в кустах и больше о себе не напоминал: больно ему нужно с нами общаться.
Тем не менее, кайф нам все равно вскоре обломали.
Сперва на горизонте показалось где-то с дюжину черных точек, и раздался странный шум, напоминающий отзвуки далекой вечеринки. Точки стремительно приближались и вскоре обрели форму, превратившись в армаду гребцов на байдарках, которые, пыхтя и подвывая так, что даже нам на берегу было слышно, плыли против течения по центру Оки. Вокруг них кружили на моторных лодках инструкторы с мегафонами и безостановочно рявкали на своих подопечных, - вроде как подбадривали и мотивировали, но в основном просто чмырили и поливали их дерьмом. На редкость угнетающее зрелище, - до боли напоминало уничижительную муштру в армии США: «Ну же, Джонсон! Даже моя бабушка умеет грести лучше тебя! А ей 80 лет, и у нее гребанный тремор!».
На наших глазах одна из байдарок отделилась от строя, причалила к берегу, и из нее, издавая предсмертные хрипы, на песок вывалились двое истощенных гребцов, больше похожих на узников Освенцима. Однако отдышаться они так и не успели: один из инструкторов, - самый шумный и свирепый, - тут же заприметил дезертиров и со всей дури заорал:
- Так, я не понял, - кто разрешил покинуть строй?! Ну-ка быстро обратно! Взяли весла и поплыли сюда!
Делать нечего, - пришлось несчастным ребятам (все еще сипящим и хрипящим) лезть обратно в байдарку. Инструктор продолжал орать на них вплоть до того момента, когда они вновь присоединились к собратьям по несчастью, - от его рева даже мы с Аспирантом поневоле выпрямились и задрали подбородки. По идее, это была просто некая школа спортивной гребли, - ничего более, - но я ума не приложу, кто в здравом уме добровольно согласится терпеть подобные измывательства.
Мы как могли старались не обращать внимания на эти армейские учения, - разлеглись на песке, прикрыли глаза и попробовали уйти в себя, - но все было бесполезно: с таким же успехом можно пытаться уснуть, когда сосед по комнате храпит тебе прямо в ухо. Переполнил чашу терпения все тот же суровый мужик-инструктор, - он, наконец, отыскал себе в стаде любимчика и теперь выражал свое одобрение пулеметной очередью междометий: «Во-во-во-во-во-во-во-во-во!». Это уже было попросту невыносимо, - нам с Чертовым Аспирантом не оставалось ничего иного, кроме как признать, что райский уголок осквернен, собрать вещи и валить прочь от этой собачьей свадьбы.
Когда мы уже уходили с пляжа, сердито пиная ни в чем не повинный песок, из кустов вдруг показался старичок-рыбак и похвастался, что поймал огромную рыбину. Поразительно, если учесть, что инструкторы своими воплями распугали всю живность (включая нас с Аспирантом).
- Поздравляю! – крикнул я в ответ и показал два больших пальца. Аспирант же втянул голову в плечи и ускорил шаг.
Нашествие байдарщиков, конечно, порядком испортило нам настроение, но вместе с тем возникли проблемы и посерьезнее, - ужасно хотелось есть. Не знаю, как Аспирант (он, в принципе, готов со смаком пожрать в любой момент, - только инициативу из приличия проявляет редко), но лично я после вчерашнего перекуса больше толком и не ел. Вот и отличный повод поближе познакомиться со Спасском-Рязанским, - ну и заодно разобраться, чем там кормят простой рабочий народ.
До поселка было решено ехать на такси, - находились уже сегодня, пора и честь знать. У таксиста спросили прямо, - «Где тут у вас можно пожрать?». Наш откровенный вопрос несколько озадачил его, но с горем пополам он все же назвал три популярных заведения. Нам их названия, понятное дело, ни о чем не говорили, поэтому мы дали нашему водителю полный карт-бланш: «Высаживай у любого». Тут уж мужичок совсем растерялся, - в конце концов, он всего лишь крутил баранку и принимать за клиентов столь ответственные решения не привык, - однако, поскрипев мозгами, сделал выбор и отвез нас к непримечательной кафешке с живописным названием «Радуга». И, черт возьми, - это был прекрасный выбор.
Не подумайте: в лагере нас кормили простенько, но со вкусом, - тушеной говядиной с рисом, макаронами по-флотски, гречкой с тушенкой и прочими неприхотливыми, но весьма аппетитными блюдами. На размер порций жаловаться тоже не приходилось, - накладывали щедро и поварешкой по рукам не били, - так что сказать, будто бы мы постоянно недоедали, совесть мне не позволяет. Но «Радуга» - она была вне конкуренции.
Внешне эта кафешка походила на самую обыкновенную столовую, в которой бок о бок трапезничают все жители поселка, включая местное отделение милиции в полном составе: безынтересный интерьер, дешевая мебель и не самое приметное местоположение, - на втором этаже магазина хозтоваров. Однако ее разблюдаж и цены выходили далеко за пределы представлений о реальности и выросшим в условиях обнаглевшего капитализма горожанам, вроде нас с Чертовым Аспирантом, привыкшим отстегивать откровенно свинские суммы даже за возможность сходить в общественный туалет, не снились и в самых сюрреалистичных снах. Всего за 180 рублей с носа мы слопали каждый по миске супа с фрикадельками, отведали куриного шницеля с рисом, закусили куском пиццы с колбасой и запили все это дело соком. А потом, разумеется, перевели дух и снова ринулись в атаку, - ведь за витриной осталось еще множество не распробованных вкусностей по смехотворной стоимости: куриных роллов, хот-догов, мороженого всех сортов и расцветок и т.д., и т.п.
В общем, вы вряд ли удивитесь, если я признаюсь, что после этого судьбоносного знакомства мы только в «Радуге» и обедали. Хотя здешние буфетчицы, вероятно, употребили бы в нашем отношении несколько иное слово, - «терроризировали»: после наших набегов остальным посетителям уже мало что перепадало, поэтому смотрели на нас тут отнюдь не с заботливым умилением, с каким бабушки подкладывают голодным внукам уже шестой кусок пирога. Но что поделать, - от свалившегося на нас счастья мы с Аспирантом совершенно обезумели и всякий раз обжирались с таким нечеловеческим усердием, будто сказка могла в любой момент закончиться. Я в итоге вернулся из Старой Рязани заметно круглее, чем поначалу, и извлеченный со дна сумки мятый пиджак, в котором я щеголял на свадьбе, на животе уже не сошелся, - вот тебе и трудотерапия.
***
В лагерь мы возвратились самыми первыми. Если не считать наших поварят, усердно трудившихся на душной кухне над обедом для всей роты археологов (на который нам с Чертовым Аспирантом после «Радуги» и смотреть-то было невыносимо), вокруг не было ни души. Отлично, - превосходные условия для того, чтобы взять книжку, пачку сигарет и бутыль газировки похолоднее, завалиться в тенек и как следует отдохнуть после плотного приема пищи.
Но как бы не так, - дорогу нам преградил невесть откуда возникший Игорь Юрьевич. На лице его сияла широкая, не предвещавшая ничего хорошего улыбка.
- Ну что, ребята, – как отдохнули, где были? – поинтересовался он лукаво. - Как самочувствие?
Последний вопрос, произнесенный неприкрытым издевательским тоном, был адресован уже лично мне. Поминает, аспид, в каком тяжелом состоянии обнаружил меня вчера утром, - и, вероятно, долго еще будет поминать.
- Замечательное, - произнес я ничуть не менее едко. Ну чисто Ипполит Матвеевич Воробьянинов и отец Федор встретились в коридоре гостиницы, - «Здравствуйте, батюшкааа…».
Ответы на остальные свои вопросы Игоря Юрьевича уже не интересовали, - отбросив светские формальности, он перешел непосредственно к сути.
- У нас тут в лагере полный бардак. Нужно собрать мусор и порубить лопухи и крапиву вокруг умывальников. Возьмите лопату, таз и перчатки и приступайте к делу.
На этой ноте Игорь Юрьевич развернулся и, заложив руки за спину, торжественной походкой генералиссимуса направился в тент с находками. А мы… Ну что еще нам оставалось делать, - тяжело вздохнув, мы закинули свои вещи обратно в палатку и поплелись за рабочими инструментами, попутно переваривая важный урок: если судьба подкинула тебе выходной, проводить его нужно как можно дальше от начальства, - иначе оно непременно найдет, чем тебя занять.
Аспирант вызвался рубить растительность около умывальников и, сдается мне, как всегда, не прогадал, - потому что выпавшие на мою долю обязанности мусорщика вскоре обернулись сущей каторгой. Казалось бы, много ли тут усилий надо, - ползать на карачках между палаток, выковыривать из земли всякие обертки от шоколадок, осколки, сигаретные бычки, тысячи их, и складывать все это добро в таз? Под чутким надзором кровожадного старорязанского солнца – очень много: всего через пару минут этой неприхотливой работы я уже пыхтел, как паровоз, обливался потом и мысленно клялся, что никогда больше не угощу ни одного археолога сигареткой. С тем кошмаром, который я с похмелья пережил на раскопе, конечно, не сравнить, но приятного тоже мало.
Хотя стоит признать, что отчасти это был довольно увлекательный процесс, поскольку в Старой Рязани даже сбор мусора носит ощутимый археологический характер. Регулярно я извлекал из земли более примечательные и глубже втоптанные находки, - какие-то железяки непонятного предназначения, горлышки бутылок и даже идеально сохранившуюся фарфоровую тарелку с розовой окантовкой. То, вероятно, были следы золотых деньков нашего лагеря, - незапамятных времен, когда Колька был веселее, Шаман трезвее, а Шир еще не откопал своего первого жмурика. Или все намного интересней? Быть может, вышеупомянутая тарелка принадлежала Алексею Васильевичу Селиванову, - известному археологу, раскапывавшему Старую Рязань в XIX веке? Возможно, стоило показать ее Игорю Юрьевичу, и тогда сейчас обо мне писали бы в газетах, а мое имя превозносили величайшие умы российского исторического сообщества. Ну или хотя бы дали 100 грамм фронтовых.
Что ж, об этом нам остается только гадать, - потому что тогда я с полным безразличием бросил тарелку в таз, а потом вытряхнул вместе с остальным мусором в нашу выгребную яму. Интересно, - сколько еще великих находок кануло в лету столь бесславным образом, став жертвой человеческого невежества?
Пока мы с Чертовым Аспирантом занимались грязной работой, на тропинке, ведущей в лагерь, показались два наших любимых персонажа, – Шаман и Колька (как говорится, помяни дьявола…). Выглядели оба на редкость подозрительно: Колька, согнувшись в три погибели и с трудом сохраняя равновесие, тащил на спине огромный черный мешок, а впереди, воровато озираясь по сторонам и натужно изображая легкий прогулочный шаг чистого перед законом человека, шел сам великий комбинатор. Если таким образом они надеялись не привлекать к себе внимания, то их план с треском провалился, - куда незаметнее Шаман с Колькой могли бы зайти в лагерь голыми. Мы проводили эту подозрительную парочку глазами до самой кухни, и, когда она скрылась из виду, в воздухе повис столь резкий запашок интриги, что Чертов Аспирант немедленно отправился следом, - прояснять обстановку.
Прояснил он ее довольно быстро и вернулся с видом не менее подозрительным, чем у Шамана с Колькой, словно это передавалось воздушно-капельным путем. Присев напротив, Аспирант тоже пару раз огляделся по сторонам (да что, черт возьми, происходит?!), настороженно принюхался и, убедившись, что слежки нет, заговорщицки понизил голос и произнес:
- Колька и Шаман принесли с собой полный мешок травы.
От такой новости я аж сигаретой поперхнулся.
- Откуда они ее взяли? – только и спросил я. Уточнять, о какой именно траве идет речь, не имело смысла, - понятное дело, что не о скошенной.
- Нарвали где-то около Спасска. Сегодня ночью будут курить. Ты в деле? Я в деле.
Не дожидаясь моего ответа, Аспирант начал вслух рассуждать о том, что неплохо бы и нам выведать у Шамана координаты и собрать небольшой урожай, - в Москве травку можно будет загнать одному знакомому дилеру с факультета и получить долю с продаж. Что сказать, - предприимчивости моему товарищу не занимать. Но меня больше интересовало, где это в окрестностях Спасска находится такое чудо-поле, - достаточно обширное, чтобы за одну ходку наполнить целый мешок, но при этом столь незаметное, что никому, включая местные власти, о его существовании не известно.
Пока я размышлял над этим вопросом, Чертов Аспирант уже успел усомниться в собственном плане и теперь сам себя отговаривал от лишнего риска.
- …Хотя Колька сказал, что идти нужно далеко, - не знаю, дойдем ли мы. Да и в автобусе еще заловят. Скажут «Откройте сумку», а у нас там полный пакет травы.
Всегда он так, - сперва придумает какую-нибудь аферу, а потом, поразмыслит на досуге, не поставив никого в известность о своих душевных метаниях, и первый же сливается. Предложит, например, пойти выпить пива вместо лекции, - народ воодушевляется, собирается в назначенный час вокруг Аспиранта, невозмутимо читающего книжку на скамейке во дворе, - а он глядит на нас, как на идиотов, и заявляет: «Я на пару иду. Как я потом экзамен сдам?». В общем, тот еще поп Гапон.
- В автобусе нет таможни, - поправил я его. – Мы не пересекаем границу. И все сумки сразу бросаем в багажное отделение.
- Ммм. Точно… - согласился Аспирант, но как-то без энтузиазма. По его тону было понятно, что от своих наполеоновских планов он уже открестился.
Курить вечером траву я в итоге отказался. Не то чтобы я был против этого дела (напротив, - давно уже, поддавшись дурному влиянию контркультуры, мечтал немного расширить сознание), - просто опасался после неудачного опыта с самогоном снова подорвать себе здоровье в преддверии рабочего дня. Чертов Аспирант, услышав мое решение, хмыкнул и с вызовом заявил, что я, пускай, поступаю как хочу, а он курить будет. Ну ладно, - как будто я собирался его переубеждать.
Тем временем наступил ранний вечер, - небо затянуло облаками, которые, заливаясь смущенной розовой краской, стыдливо заслонили собой бесчинствующее солнце, и в воздухе повеяло легкой прохладой. Со сборкой мусора было покончено, так что я оставил Аспиранта наедине с ожесточенно сопротивляющейся крапивой и пошел немного прогуляться по лагерю. Лениво смоля сигаретку и вальяжно шаркая по дорожке, я наблюдал, как наши коллеги потихоньку возвращаются с вылазки во внешний мир и стекаются в столовую, - чаевничать и делиться впечатлениями о проведенном выходном. Вместе с тем вокруг очухивалась, глотнув живительной свежести, и приходила в движение более неуловимая для человеческого глаза жизнь: в траве заиграли прелюдию своего вечернего концерта цикады, под кустами начало копошиться некое загадочное, сокрытое за буйной растительностью зверье, а листья на деревьях зашевелились и оживленно зашептали что-то хором на своем древнем как мир языке. Человек и природа дышали в унисон.
Наслаждаясь этой идиллией, я совершенно не заметил, как сзади ко мне бочком подобрался Колька.
- Андрююх, - протянул он заискивающе. - Угостишь сижкой?
- Да, конечно, - живо отозвался я. Что угодно, лишь бы Колькин взгляд не был таким грустным.
- Спасиб, - он бережно вытянул из протянутой пачки сигаретку, подпалил ей фитиль и, со свистом затянувшись, продолжил диалог. – Ты сегодня будешь с нами курить?
- Да, буду, - зачем-то ответил я, хотя уже твердо решил, что не буду.
Колька удовлетворенно кивнул.
- Помоги мне тогда натаскать дровишек. Если кто спросит, - скажи, для костра.
Да не вопрос, - все равно заняться нечем, пока Чертов Аспирант воюет с лопухами около умывальников.
Прихватив с раскопа одну из тачек, мы для начала попробовали спереть дрова с кухни. Поленница там стояла снаружи, у боковой стенки, а повара были слишком увлечены приготовлением ужина, чтобы обращать на нас внимание, так что попытаться стоило. Пока Колька, сделав максимально честное лицо, курил рядом с кухней, с каждой затяжкой оказываясь все ближе к дровам, я стоял с тачкой в сторонке и напряженно высматривал среди тентов и палаток Игоря Юрьевича, - уж кто-кто, а он без затруднений мог вывести нас на чистую воду. Однако нигде поблизости начальство не наблюдалось, и это напрягало меня еще больше.
На кухне Кольку в конце концов запалили и настойчиво попросили оставить дрова в покое. Колька извинился, признал, что вел себя эгоистично, пересмотрел жизненные приоритеты, и мы пошли тырить дрова уже из общественных запасов, - в сарае, стоявшем на пригорке неподалеку от нашего раскопа. В этих краях народ в нерабочее время вообще не околачивался, поэтому заниматься хищением археологической собственности мы могли совершенно безнаказанно.
Колька попросил отбирать деревяшки поменьше и покороче, но таких тут, хоть убей, не было, о чем я и твердил постоянно своему прорабу, - тот в ответ понимающе кивал, бормотал «Это да… Беда…» и продолжал перебирать одни и те же поленья в надежде, что под ними вдруг появятся дрова его мечты. Но вместо них мы натыкались только на грязь, занозы и весьма немаленьких тонконогих пауков, от одного вида которых мое желание вернуться в Москву стремительно подскакивало. Хотя все они и в подметки не годились огромному паучаре, который свил себе гнездо под потолком здешнего клозета, - типичного дачного сортира, сооруженного в зарослях на некотором отдалении от лагеря. Чертов Аспирант, несмотря на то, что страха перед членистоногими никогда не испытывал, - и тот чувствовал себя крайне неуютно, когда справлял нужду под немигающим взглядом восьми блестящих глаз. Однако стоит признать, что определенную пользу паучара все-таки приносил, - следил за гигиеной и порядком, отлавливая чересчур назойливых жирных мух, и существенно понижал время ожидания: из-за его присутствия никто в туалете подолгу не задерживался, и даже в самый час пик подолгу стоять в очереди не приходилось.
Колька, слава богу, долго не привередничал и, прекратив бессмысленное перекладывание дров с места на место, загрузил тачку первыми попавшимися под руку поленьями, - а затем повел меня в секретную гавань, где позже вечером должно было состояться грандиозное распахивание новых дверей восприятия. Ясно сознавая, что в нашем дуэте Шаманом является именно он, Колька шел впереди, старательно копируя небрежную походку своего сюзерена (в которой, тем не менее, сквозили глубокая важность и счастливый трепет от возможности самому побыть предводителем), а я толкал следом тачку и на всякий случай, - если впереди вдруг покажется Игорь Юрьевич, - покорно опустил голову и уставился в дрова пустым и добродушным коровьим взглядом, всем своим видом демонстрируя, что я не злоумышленник, а всего лишь грубая рабочая сила, в планы руководства не посвященная да и не особо ими интересующаяся.
Таким макаром наша скромная процессия покинула территорию лагеря, вышла на неизменно пустовавшую проезжую часть и поплелась вверх по дороге, навстречу поросшим буйной зеленью холмам. Шли мы довольно долго, и все это время я совершенно не вдуплял, где именно троица наркоманов собирается раскуривать трубку мира: по обеим сторонам асфальтной дороги до самого горизонта простирались поля высокой, вымахавшей по грудь травы, - не особо удачная площадка для разведения огня. Впереди, конечно, виднелось еще и небольшое задрипанное кладбище, - более голое, чем прочий окружающий нас пейзаж, - но, хоть ловить приход в таком месте, наверное, очень атмосферно, я сильно сомневался, что Шаман (пускай он и язычник) осмелится на подобное кощунство.
Колька, однако, меня удивил и свернул с дороги прямо в заросли травы, - градус интриги сразу существенно вырос. В этих непроходимых джунглях мы петляли тоже немалое время, - судя по тому, что начальник транспортного цеха начал вполголоса собачиться с самим собой и подсказывать себе направление неуверенными жестами, он и сам уже подзабыл маршрут. Но меня это уже не особо забавляло, поскольку толкать наш ценный груз стало весьма непросто: трава росла густо и, за неимением каких-либо просветов в растительности, мне приходилось с изрядным усилием таранить ее и подминать под тачку, стараясь при этом не упустить из виду своего проводника. Чтобы хоть как-то отвлечься, я представлял, будто мы с Колькой парочка пиратов, блуждающих по тропическому острову: я везу в тачке добытый при ограблении испанского каравана клад, а мой капитан все никак не может определиться, где его зарыть, бродит кругами и стреляет у матроса сижки.
В конце концов Колька и его внутренний голос пришли к консенсусу и вывели меня на маленькую и совершенно неприметную с дороги полянку, - ее появление посреди этого дремучего травяного леса было столь внезапным, что я даже слегка растерялся от неожиданности. Посреди полянки лежал уже знакомый мне черный мешок, и дрова мы вывалили тут же, рядышком. При этом, правда, выяснилось, что по пути мы каким-то образом потеряли газетку для розжига, которую Колька свистнул в лагере и закинул в тачку вместе с поленьями. Это обстоятельство не на шутку расстроило Кольку: он до последнего отказывался верить в ее пропажу и тоскливо перебирал дрова, пока я не догадался угостить его сигареткой, - тогда дитя просветлело и вмиг забыло, из-за чего плакало.
***
Успешно провернув в тылу врага нашу рисковую диверсию, мы с Колькой возвратились обратно в лагерь. Последним штрихом операции было не запалиться с уже опустевшей тачкой (к чему нам лишние вопросы?), поэтому возвращались мы с теми же честными лицами, с какими час назад увозили экспроприированные дрова. Однако пыжились мы совершенно напрасно, - зрительный зал пустовал, и никто нашу убедительную игру по достоинству не оценил: весь народ, как оказалось, собрался в столовой, где в это время разворачивалась нешуточная драма.
Суть драмы заключалась в том, что у некоего близкого друга Шамана в тот день родился сын, и нашего вождя сей факт настолько растрогал, что он начисто побрился, накинул поверх труселей нелепый мятый плащ, в каких подлые коммунистические шпионы в нуарных картинах 50-х годов, подняв воротник, злобно зыркают из теней на порядочных американских граждан, и сел кирять в столовой. Этим он нарушил негласный договор между силами Света и Тьмы, согласно которому алкогольные проказы Шамана начинаются не раньше, чем на лагерь археологов опустится ночь, и теперь представитель Света, - Игорь Юрьевич, - пришел разбираться со своим давним противником, осмелившимся подвинуть границы его дневного правления.
Представшая перед моими глазами картина напоминала знаменитое полотно «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». За столом, нежно прижав к себе бутылку, сидел Шаман: его неподвижный взгляд был устремлен куда-то под стоящую напротив табуретку и полон боли, но вместе с тем – достоинства и стоической решимости, как у подвергнутого пыткам партизана. Рядом, заложив руки за спину, ходил из стороны в сторону тяжелой прокурорской поступью Игорь Юрьевич: лицо его было мрачным и неумолимым, - время от времени он заглядывал Шаману в глаза, ища в них раскаяние, но, обнаружив лишь прежнюю апатичную непоколебимость, раздраженно отворачивался и продолжал допрос. Ну а вокруг основных действующих лиц стояли широким полукругом все остальные обитатели лагеря и, затаив дыхание, ожидали, какая у этого захватывающего процедурала будет развязка.
- Дима, я же четко сказал, - произнес Игорь Юрьевич после продолжительной паузы. – Я на все уже глаза закрываю, - но средь бела дня пить не позволю.
- У моего друга сын родился… - в очередной раз повторил Шаман сдавленным голосом. Точно так же захваченные в плен американские солдаты в ответ на все вопросы упрямо называют лишь свое имя, звание и номер жетона.
Игорь Юрьевич, уже порядком уставший от однообразного диалога, вышел из себя:
- Я это уже слышал! Отмечай, как хочешь, но не здесь. Не у тебя, в конце концов, сын родился.
Тут Шаман вдруг сильно обиделся, вскинулся и впервые удостоил своего судью, присяжного и палача возмущенным взглядом.
- Да я рад даже больше, чем мой друг!
- Какая мне разница? Не смей пить водку в лагере!
- Я этого всю неделю ждал!
- Взял водку и вышел из столовой!
- У моего друга сын родился!..
Зрители наблюдали за перепалкой завороженно и, похоже, с нетерпением, дожидались, когда дело дойдет до рукоприкладства. Ну а я досматривать драму не стал, - воспользовавшись тем, что Игорь Юрьевич целиком и полностью поглощен схваткой с нарушителем порядка, я тихонько выскользнул из столовой, забежал в палатку за книжкой и пузатой бутылью «Колы» и пошел отлеживаться в теньке, как и планировал с самого начала. Отойдя от лагеря на почтительное расстояние, до которого хваткие руки начальства уже не дотягивались, я выбрал себе деревце потолще и с кроной попышнее и поудобнее устроился под ним на травке. От былой жары к тому времени не осталось и следа, и в теньке я формально не нуждался, - но разве ж это серьезная причина отказаться от столь приятного времяпровождения?
А потом, когда пара десятков страниц осталась позади, полпачки сигарет скурено, а бутыль газировки – полностью опустошена назло надменному соседу, на меня вновь напало гулячее настроение, и я решил немного пройтись по окрестностям. Было уже совсем темно, - лишь последняя золотистая полоска ускользающего вечернего света еще хоть как-то подчеркивала контуры окружающей природы, - однако меня это нисколько не отпугивало. Мне нравилась зловещая красота этого безлюдного уголка Земли, обретавшая форму после захода солнца, - она навевала мысли о незапамятных временах, когда русский человек поклонялся деревянным идолам, верил в снующую вокруг чертовщину и уважительно относился к суевериям. Казалось, что с того самого дня, как полчища Батыя растоптали городище, время здесь остановилось и загустело: и если днем, из-за бодрой суеты в археологическом лагере, набегов жителей Спасска на Оку и изредка проезжающих мимо машин, это еще не так бросалось в глаза, то с наступлением темноты, когда людская речь смолкала, и все незваные гости расходились по домам, Старая Рязань начинала дышать настоящей историей, - той, которую не найдешь в земле, а можешь только почувствовать.
Пожалуй, ничто не передавало этот законсервированный дух времени столь наглядно, как одинокая церквушка у дороги. Ее отрешенный вид, грубые бревенчатые стены и мрачный шпиль, возвышающийся над непроницаемой тьмой леса, навевали на меня некую древнюю жуть. Каждую ночь у входа в церковь горела тусклым огоньком маленькая лампадка, но я был абсолютно уверен, что зажигали ее отнюдь не монахи, о которых рассказывал Шаман, - она загоралась сама собой. Никто в церквушку не заходил, никто не выходил, и в разговорах ее тоже старались не упоминать. А если ты все же осмелишься заглянуть внутрь, то посреди недоброго мрака и гнетущей тишины наверняка увидишь гроб, а в гробу том – мертвую девушку дьявольской красоты. И до того ты залюбуешься ее прекрасным ликом, что весь остолбенеешь и даже не дернешься с места, когда она вдруг распахнет глаза, медленно приподнимется и, зловеще улыбаясь, протянет к тебе руки…
В общем, атмосферные получались прогулки.
В лагерь я вернулся уже ночью – и был сильно удивлен, когда обнаружил в палатке безмятежно дрыхнущего Аспиранта. «Видать, опять слился в решающий момент», - подумал я. Но от неистового шебуршания, которое я поднял, пытаясь влезть в тесную и уже частично занятую палатку, Аспирант очнулся и вяло, время от времени проваливаясь обратно в сон, объяснил, что, пока я шлялся по окрестностям, как неприкаянный дух, они с Шаманом и Колькой успешно все скурили. Точнее, выпили, - из травы Шаман, по словам Аспиранта, приготовил некий странный отвар, от которого моего товарища даже не торкнуло. Его заплетающийся язык и рваная речь говорили об обратном, однако я докапываться не стал: пускай себе спит, - посмотрим, в каком состоянии он будет утром.
30.07.2014
- Андрей. Дима. Пора вставать.
Вашу ж мать.
***
Выходной, несмотря на широкий спектр впечатлений, пролетел, как пушечный выстрел, и пришла пора вновь возвращаться к работе. С раскопов торжественно сорвали брезент, забрызгав все вокруг закисшей дождевой водой, и обитатели лагеря, недвусмысленно вздыхая, разбрелись по своим позициям. Я, как обычно, присоединился к Зайчику и компании, а Чертов Аспирант снова пошел на Серебрянку, - в поте лица полоскать в холодной водичке бусины и осколки горшков. Был он, кстати, как огурчик, - я с трудом сдержал свое разочарование.
Зайчик, наконец, повысил меня в должности и перевел из транспортного цеха в сортировочный, - посадил на попу на краю раскопа и велел перебирать вскопанную землю на предмет упущенных находок прежде, чем ее равнодушно загрузят Кольке в тачку. Занятие нехитрое и, я бы даже сказал, примитивное, - хотя все лучше, чем третий день бегать кабанчиком с тачкой. Попутно меня еще научили пользоваться нивелиром, - это оказалось проще пареной репы: просто заглядываешь в объектив, наводишь прицел на рейку в руках встревоженного коллеги, испугавшегося, что он копнул слишком глубоко, и называешь ему цифру. Ну, еще фокус иногда настраиваешь, - но такой фигней бывалого тележурналиста не напугаешь.
Привычный состав в тот день тоже немного поменялся, - к нам присоединились двое новичков, накативших в лагерь минувшим вечером. Первым новичком была молодая журналистка из Рязани, которая посетила нас по заданию редакции, поручившей ей написать в газету статью о Старой Рязани (бедняге Ширу от ее присутствия было явно не по себе, - он все время нервно оглядывался в поисках верного выпуска «Вокруг Света», но тот, как назло, лежал в столовой). В процессе раскопок она практически не участвовала, - поворошила немного землю ради погружения в тему, но в основном донимала всех присутствующих вопросами, строчила заметки в своем блокнотике и фотографировала на фоне костей и лопат Зайчика, который шел на сотрудничество с прессой более, чем охотно: старательно позировал, выпятив голую грудь и подобрав живот, и улыбался до того широко и нелепо, что походил, скорее, на туриста, чем на профессионального археолога. Работала журналистка шустро и четко, но как-то без души: лицо ее не выражало ровным счетом никаких эмоций, движения были механичны, вопросы – банальны, и на посторонние темы, не касающиеся ее задания, она с народом не общалась. Дрянной у нее, наверное, получился материал, - поверхностный и безынтересный: разве ж можно постичь суть и душу старорязанского раскопа, если ты даже не желаешь поближе познакомиться с его обитателями и их нравами, - вот, где собака зарыта.
В общем, ни саму журналистку, ни ее методы работы я не одобрял.
А вот второй новичок мне понравился существенно больше, - звали его Ромой, и был он на редкость жизнерадостным индивидом тридцати с хвостом лет от роду. Если уж кто и ловил от раскопок приятные вибрации, так это он: Рома не успел провести в лагере и суток, но уже весь сиял от счастья, - настолько ему нравилось быть археологом. После каждых трех копков он окидывал нас лучезарным взглядом и пускался в бурные рассуждения о том, как благостно влияет на него изнурительная трудотерапия под палящим солнцем, как он изменил свои взгляды на жизнь, чувствует, что родился заново, и стал на шаг ближе к нирване. При этом его маленькое пивное пузико так бойко тряслось, что не улыбнуться заново родившемуся Роме было попросту невозможно. Когда же он умудрился еще и откопать обломок стеклянного браслета, Рома вообще потерял голову от радости, и восхищенная детская улыбка не сходила с его лица до самого конца дня.
Работали мы неспешно, но на болтовню и дуракаваляние старались лишний раз не отвлекаться, - по лагерю прошел слух, что сегодня к нам приедут какие-то «дизайнеры» и будут все кругом фотографировать, поэтому на всякий случай мы поддерживали имидж ответственных трудяг (разве что у начальника транспортного цеха, в силу скверного самочувствия, это не особо получалось). Что могло понадобиться дизайнерам на суровом, грязном и ни капли не стильном раскопе, - никто из нас понятия не имел: однако все обратили внимание на то, что Игорь Юрьевич с самого утра находится в крайне взвинченном состоянии, - движения его резки, взгляд полон тревоги, и всех, кто попадается ему на пути, он, вопреки обыкновению, не одаривает лукавой усмешкой и партийным заданием, а отфутболивает далеко и конкретно. Значит, дело серьезное.
В середине рабочего дня на раскоп приплелся Шаман, - выглядел он вконец одичавшим и потерянным и в пространстве ориентировался плохо. Просипев нечто невнятное Зайчику, он тут же развернулся и пошкандыбал обратно в лагерь, даже не притронувшись к лопате. Те, кто стояли к Шаману поближе, расшифровали мне его печальное послание: бедолага дошел до предельной кондиции и уезжает в Рязань на капельницу. Убойная комбинация из водки в честь новорожденного и целого мешка травы в жидком эквиваленте нанесла критический удар по его исстрадавшемуся организму, и теперь, дабы он вновь был готов к труду и обороне, Шамана следовало как следует почистить и подлатать.
Это был последний раз, когда я видел нашего свирепого и безрассудного вождя, - мы с Аспирантом покинули лагерь еще до того, как он вернулся из Рязани. Очень жаль, - уж с ним-то я точно хотел попрощаться по-человечески. Хочется надеяться, с ним все в порядке, и прямо сейчас, когда я пишу эти строки, он сидит в столовой, окруженный новой толпой молодых, не нюхавших пороху волонтеров, и окучивает их своими фантастическими байками, не забывая, конечно же, строго следить, чтобы в его и чужих кружках было налито ровно столько самогона, сколько нужно для приятного вечера и кошмарного утра. Дай бог тебе здоровья, Дмитрий Шаманов, - для того, чтобы разъяснить всем начинающим археологам истинный смысл и дух старорязанских раскопок, тебе его понадобится немало.
***
После окончания рабочего дня мы с Чертовым Аспирантом на обед не пошли, - вместо этого мы сразу же заказали такси и поехали в «Радугу». Аспирант, в принципе, был готов отобедать дважды, - и в гостях, и дома, - но я воспротивился: то, что мы вырвались из большого города на природу, еще не повод окончательно терять моральный облик. Сожрав в многострадальной «Радуге» все, чем в этот день планировали кормить целый поселок, мы решили еще и немного прошвырнуться по Спасску, - полюбоваться, так сказать, местными достопримечательностями, - но быстро передумали: когда мы, заскочив перед прогулкой в «Дикси», сидели на ступенях магазина и дегустировали новую партию газировки, мимо, неспешной важной походкой большого криминального авторитета, прошествовал толстый мальчуган в кепке и сетчатой майке и на ходу смерил нас таким долгим и презрительным взглядом, что мы сразу поняли, - в Спасске оставаться опасно.
Ну, раз так, - значит, купаться. «Купель», Ока, - все по старой программе и даже на привычном берегу: на свой сказочный песчаный пляж Аспирант, все еще огорченный недавним вторжением байдарщиков, возвращаться не захотел. Правда, на втором этапе купаний со мной приключился нелепый конфуз: я напрочь забыл о том, что убрал сигареты в карман своих плавательных шортов, и в итоге искупался в Оке вместе с ними, - разумеется, вся новая, только что раскрытая пачка была загублена. Чертового Аспиранта мое безответственное поведение чудовищно разозлило, и он велел мне немедленно сдать все оставшиеся пачки ему, - крайне подавленный, я повиновался и даже не задал себе логичный вопрос: «С какого перепугу я должен отдавать ему свои, купленные на собственные деньги сигареты?». До конца дня я, уподобившись Кольке, стрелял у своего друга сигаретки и очухался лишь на следующее утро. Аспирант потом еще долго смеялся над тем, какой я идиот, - и в данном случае я с ним поспорить не мог.
Вернувшись в лагерь, мы обнаружили, что слухи оказались правдой, и дизайнеры все же приехали. Я, признаться, ожидал, что это будут молодые пижоны с поджатыми губками, модными прическами и выражением глубокого презрения к этому говенному миру на лицах, - совсем, как Чертов Аспирант: однако вместо них явились какие-то старперы, - один древнее другого, - в очках с огромными линзами, скрипучих ботинках и пыльных костюмах, видавших еще похороны Сталина. Обещанные фотоаппараты у них тоже были (не иначе как «Зениты» или «Зоркие»), но мы даже не сомневались, что тут произошла ошибка, и старички просто свернули не туда по дороге на концерт военно-патриотической песни, - до тех пор, пока не увидели, как навстречу им идет Игорь Юрьевич с распростертыми объятиями и одной из самых обворожительных улыбок, какие мне приходилось видеть. Тогда мы и смекнули, что этот дом престарелых на выезде, по всей видимости, представляет некую вышестоящую организацию, финансирующую наши раскопки и посиделки, и заслан сюда с целью проверить, грамотно ли расходуется выделенный бюджет.
Подтверждая наши догадки, Игорь Юрьевич тут же заарканил всех, кто попался ему на глаза (включая и меня с Чертовым Аспирантом) и велел нам двигать столы в столовой, - расставлять их вдоль стен буквой «П», - а сам повел разевающих от восторга беззубые рты гостей на экскурсию по лагерю и раскопам. Пора бы мне уже было запомнить, что подходить к Игорю Юрьевичу в нерабочие часы опасно и чревато потерей свободного времени.
Экскурсия прошла удачно, - все старперы остались довольны увиденным, - поэтому сразу по ее завершении в бывшей столовой (а ныне – элитном конференц-тенте) накрыли столы, и началось официальное застолье. Беспокоить Игоря Юрьевича и его почетных гостей было строжайше запрещено под страхом погребения заживо, но я все же рискнул удовлетворить свое любопытство и незаметно заглянул в окошко. Происходящее внутри мало чем отличалось от наших типичных вечерних посиделок: в столовой стоял галдеж, рекой лилось вино и велись светские разговоры о всякой чепухе, - не хватало лишь Шамана с его мобильником (жаль, что он в это время лежал на койке где-то в Рязани и с тоской глядел на бутыли медицинского спирта, - уж он бы навел шороху среди этих заплесневелых дедов). Единственное, чего я не понял, - зачем было расставлять столы столь оригинальным образом, - все равно на образовавшейся по центру столовой пустой площадке перед гостями никто не выступал. Такая композиция придавала застолью некоторое сходство с «Тайной вечерей»: в центре сидит Игорь Юрьевич, по левую и правую руки от него – дедуны-апостолы, все пьют вино и закусывают его хлебом.
Не в силах больше завистливо сглатывать слюну, я отпрянул от окна и решил, что лучше будет еще разок прогуляться по окрестностям. Точнее, сперва я попробовал сагитировать на совместное времяпровождение Чертового Аспиранта, которого обнаружил сидящим на стуле посреди лагеря и читающим Франсуазу Саган, - но он в ответ рассердился, развонялся и разразился какой-то поучительной демагогией о том, что мы с ним «уже взрослые люди и способны хоть иногда проводить время отдельно друг от друга». Похоже, что я пристал к нему в самый разгар некоего перформанса, которым Аспирант демонстрировал окружающим свою загадочность и интеллектуальность, и все испортил. «Ну и черт с тобой», - подумал я и пошел гулять.
Прогулка, как и в прошлый раз, получилась атмосферной и долгой, - в лагерь я вернулся уже затемно. Поразительно, но вечеринка в высших кругах все еще продолжалась, - разве приличным дедушкам в столь поздний час уже не пора ложиться спать? А вот остальных обитателей лагеря в округе было не видать, - видать, разбрелись по палаткам пораньше, чтобы не слушать, как алкоголь льется мимо кассы.
Однако не успел я толком переварить свои впечатления от прогулки, как навстречу мне выбежал крайне недовольный Чертов Аспирант и принялся отчитывать меня, словно мать заигравшегося на детской площадке ребенка.
- Где ты пропадал? – спросил он сердито. – Я тебя везде ищу.
Ну надо же. Я хотел было напомнить своему товарищу, что он вообще-то сам отшил мою приятную компанию, но Аспирант опередил меня и продолжил мысль.
- Там наши костер разожгли на холме. Ты идешь?
- Да, вообще, не хотелось бы, - честно признался я. Очевидно же, что «наши» сейчас у костра наяривают на гитаре, распевают песни и пьют чай, - а я из всего вышеперечисленного могу поспособствовать им лишь в распитии чая. Зачем им такой скучный компаньон?
Но у Чертового Аспиранта на этот счет было другое мнение.
- Матяс, хватит быть социопатом! – взвыл он ноющим голоском. – Посидишь у огня, пообщаешься с людьми. Ничего тебе не будет.
- Ладно, - я смиренно поднял руки и сдался на милость победителя. – Дорогу покажешь?
- Покажу, - Чертов Аспирант довольно хмыкнул. А потом добавил:
- Камеру не забудь.
Собрались господа археологи на вершине одного из холмов, что выше по дороге (неподалеку от секретной полянки Шамана), - сидели, уютно прижавшись друг к другу, вокруг большого, пышущего жаром и мелодично потрескивающего костра и, как я и предполагал, наяривали на гитаре, распевали песни и пили чай. Посиделка получилась внеплановой, но, раз уж Игорь Юрьевич столь строго велел его не беспокоить, грех было не ухватиться за такую возможность.
Как только мы заняли в кругу свои места, Чертов Аспирант отобрал у меня камеру и принялся снимать костер. То, что самое душевное действо, - хоровые песнопения, веселая болтовня и стук сталкивающихся кружек, - происходило по другую сторону объектива, его нисколько не волновало: подрагивая от эстетического возбуждения, Аспирант носился вокруг костра и, с восторженным лицом художника, поймавшего вдохновение за хвост, брал крупные планы языков пламени на фоне ночного неба. Собравшиеся никак не реагировали на мельтешащего у них перед носом Творца, - все понимали: концептуальное кино требует концептуальных ракурсов.
Вдыхать запахи природы и тлеющих поленьев в кругу коллег было приятно, но довольно быстро наскучило. Проблема заключалась в том, что песен отечественных исполнителей, которые хорошо заходят под костры, шашлыки и распитие водки на кухне, я слышал немного, - а наизусть не знал и вовсе ни одной, - поэтому принять участие в основной культурной программе не мог. Зарубежную же музыку на холме встречали в штыки, в чем я лично убедился, когда гитарой завладел Чертов Аспирант и затянул какой-то социально-политический гимн Боба Дилана: в зрительном зале тут же раздались неодобрительные комментарии и озадаченный шепот, и лишь демократичный белогвардеец Илья, сидевший рядом с Аспирантом, старательно подпевал соседу, хлопал в ладоши, пытаясь завлечь публику, и бросал по сторонам мучительные взгляды, отчаянно искавшие поддержки, - но никто тлетворному влиянию Запада так и не поддался, и гитару у Аспиранта в конце концов отобрали.
Обпившись чаю до тошноты, я понял, что не в силах больше притворяться вовлеченным в процесс, отполз в сторонку и стал любоваться пейзажем, краем уха слушая, как Шир по-отечески стыдит питерца Максима за то, что тот, молодой дурак, не умеет пользоваться самоваром (я, вообще-то, тоже не умел, но виду не подавал). С вершины холма открывался дивный вид на бесконечный океан тьмы, посреди которого мерцал неуверенным сгустком света наш лагерь. «Высоко сидим, - днем вся долина, наверное, как на ладони», - подумалось мне. А потом мысли свернули в более странном направлении: «На этом холме можно отлично обороняться от немцев, - но, если приедут “Тигры”, нам всем жопа».
Когда же я повалился на спину и устремил взор в ночное небо, я почувствовал себя всеми забытым астронавтом, затерянным в глубинах безграничного космического фронтира, - о том, что я все еще нахожусь на родной планете, напоминали лишь холодная трава под затылком и едва уловимое тепло костра на макушке. От подобных ассоциаций слегка закружилась голова. Один из моих страхов, помимо паука в сортире, - оказаться ночью посреди открытого океана, наподобие того, что простирался внизу: в одиночестве, посреди кромешной тьмы и без толики понимания, в какую сторону плыть. Затеряться в космосе – примерно то же самое, только еще безнадежней: барахтаешься себе беспомощно в невесомости, и ясно осознаешь, что помощи ждать неоткуда, и кислород всяко дело закончится раньше, чем ты куда-либо доплывешь. До чего же страшно…
Погруженный в столь мрачные мысли, я пролежал на краю холма до тех самых пор, пока народ у костра не решил, что Игорь Юрьевич нагулялся вдоволь, и не начал потихоньку расходиться. Гитара бренчала тихо, из последних сил, археологи ей больше не подпевали, а только зевали, широко разевая рты и страдальчески морщась, - а кто-то уже даже завалился набок, потеряв опору в лице соседа, и бессовестно дрых прямо на земле. Я понял, - это мой шанс: вскочил на ноги и сообщил Чертовому Аспиранту, в прострации уставившемуся на огонь, что иду спать. Он взглянул на меня глазами продрогшего мопса и предложил посидеть еще чуток, но на сей раз я был тверд в своем решении: либо я ухожу сейчас, либо Аспиранту потом придется отвозить меня в тачке. Мой товарищ в ответ только тяжело вздохнул и поплелся следом, на ходу снимая темноту.
Нам оставалось пробыть в лагере еще один день.
31.07.2014
- Андрей. Дима…
Ну вы поняли.
***
Во время распределения обязанностей Игорь Юрьевич объявил, что среди нас присутствуют уклонисты, - два волонтера, которые за минувшее время еще ни разу не дежурили на кухне. Как несложно догадаться, речь шла обо мне и Чертовом Аспиранте. Народ расступился, чтобы начальству было лучше видно бездельников, а оно в свою очередь предложило нам самим определиться, кто из нас сегодня пойдет на раскоп, а кто останется в лагере, - готовить вкусную и здоровую пищу для вечно голодных археологов. Я обернулся к своему товарищу.
- Димас?.. – только и сказал я.
Аспирант радостно закивал. Отъявленный любитель халявы, очевидно, решил, что работать за пределами раскопа (тем более под крышей и на расстоянии вытянутой руки от еды) при любом раскладе не составляет особого труда, и напрочь потерял бдительность. Ему бы следовало задуматься, почему никто заранее не попросился на кухню добровольно, но самоуверенность затмила ему разум, и Аспирант был абсолютно уверен, что в очередной раз всех обманул. Капкан захлопнулся, и я побыстрее умчался на свой раскоп, пока мой товарищ не опомнился.
Работалось нам в этот день необыкновенно хорошо: термометр показывал всего лишь 36 градусов выше ноля, и от таких послаблений со стороны солнца археологи воспрянули духом и порядком развеселились, - Зайчик впервые вручил мне лопату и велел грузить землю в тачку (ей-богу, - ощущение было, будто меня посвятили в рыцари), Рома пригнал со стоянки машину и включил для нас музыку, а на скромного паренька по имени Игорь, до сей пор не произнесшего ни единого слова, накатило вдохновение, и он написал про нашего руководителя коротенькое, но бойкое стихотворение, которое Зайчик тут же с гордостью приложил к рабочим документам. Бедный потрепанный Колька, который, оставшись без своего сёгуна, с горя опять впедалился (у костра разливали только чай, но он как настоящий гедонист все равно умудрился «в поле чистом отыскать, чего принять»), назло вражеским усмешкам тоже собрался с силами и в одиночку тягал обе тачки, опустошая их с показательной яростью, - я как мог подбадривал коллегу и подпитывал его рвение сигаретками. И даже выглядывавший из земли череп, казалось, сегодня скалился нам радостно, словно услыхал недурственный анекдот.
В перерыве я навестил Чертового Аспиранта на кухне и остался увиденным в высшей степени доволен: как я и предполагал, он был взмокший, усталый и предельно раздраженный. Несмотря на то, что непосредственно кулинарией занимались девчата и недееспособный Сева, для Аспиранта у них тоже нашлись занятия, и читать в теньке книжку с многозначительной мордой ему не давали, - вместо этого он таскал воду, чистил овощи, рубил дрова, разводил огонь в печи и с удручающим постоянством выносил помои. Возможности отлучиться по собственным делам у него не было, жар от сковородок и кастрюль изводил его не хуже старорязанского солнца, и вдобавок пребывать в рабстве Аспиранту предстояло до самого вечера, - ужин ведь никто не отменял, - так что я нисколько не удивился, когда он, завидев в проеме мою злорадную физиономию, настойчиво попросил меня пойти на хер.
После обеда Аспиранта все же отпустили проветриться, но ненадолго, - он только разок окунулся в «купель» и тут же побежал обратно на пост, на ходу натягивая шорты. Мне его, признаться, было ни капли не жалко: дружба дружбой, но иногда он бывает порядочной свиньей, - и сейчас, по моему убеждению, ему сторицей воздавалось за все его грехи (ну или, по крайней мере, за некоторую их часть). На Оке я без Аспиранта тоже не скучал, - в кои-то веки мне выпала возможность от души поплескаться в водичке, не слушая при этом, как с берега хнычут «Ну вылезай уже, Матяс!», просятся домой и вообще портят мне весь кайф.
Когда я уже возвращался в лагерь, солнце, по всей видимости, решило, что не все коту масленица, и сменило милость обратно на гнев: духота заметно усилилась, освежающий слой влаги, приобретенный после купаний, моментально испарился, и идти в гору по раскаленному асфальту, на котором впору было жарить яичницу с беконом, стало не на шутку тяжело. За неимением иных вариантов я продолжал плестись по дороге, нахлобучив шляпу, накрыв шею мокрым полотенцем и опустив обгоревшую морду, - и, покуда меня не окликнули, совершенно не заметил, как рядом притормозила машина.
За рулем ее сидела немолодая женщина лет пятидесяти, с короткими светлыми волосами, уложенными в аккуратную прическу, и приятным, но слегка встревоженным лицом. Добившись моего внимания, она распахнула дверь пассажирского сидения, наклонилась ко мне и вдруг произнесла:
- Садитесь, - я вас подвезу.
Я, признаться, совсем не это ожидал услышать, - я был уверен, что женщина спросит у меня дорогу, и уже приготовился, сочувственно вздохнув, развести руками и сказать «Простите, - я не местный», - поэтому от столь неожиданного сюжетного поворота программа дала сбой, и я совершенно растерялся. Однако, повинуясь инстинктам самосохранения, все же послушно залез в машину. В голове включился запасной источник питания, и я на автомате выдал:
- Мне до Старой Рязани.
А потом зачем-то добавил, - «Знаете, где это?», - хотя в лагерь вела всего одна, прямая, как железнодорожный рельс, дорога.
- Конечно, знаю! – воскликнула женщина и, спохватившись, пояснила, чтобы мне не было обидно за собственную тупость. – У меня там дача за холмом.
Дожидаться, пока я, смущенно блея, попробую разобраться в природе ее альтруизма, она не стала и взяла инициативу в свои руки.
- Такая жара… Меня тут прошлым летом даже тепловой удар хватил. Поэтому теперь я всегда всех подвожу, чтобы они не разделили мою участь.
Я понимающе кивнул. На этом, собственно, разговор и закончился, поскольку идти до лагеря было недалеко, а ехать на машине – и вовсе меньше минуты. Моя спасительница высадила меня у церквушки, от всех благодарностей скромно отмахнулась и, пожелав мне удачи, покатила дальше к своей даче. А я еще долго стоял у дороги, позабыв про пыжащееся испепелить меня солнце, и глупо улыбался, ощущая, как душа моя из-за этой мимолетной встречи наполняется какой-то необъяснимой радостью.
***
Своими впечатлениями и любопытной историей я поспешил поделиться с Чертовым Аспирантом, умиравшим на кухне уже двадцатый раз на день, однако он к тому времени уже вконец озверел от такой скотской жизни и потому без какой-либо причины обхамил как саму историю, так и ее рассказчика. Тут уж пришел и мой черед злиться: я почувствовал, что мне плюнули в душу, и раздраженное состояние моего товарища резко перестало казаться мне забавным. Из разверзшихся ворот испорченного настроения разом хлынули все прежние обиды, - вспомнились подставы, ядовитые колкости и каждое произнесенное в сердцах (или нет?) гадкое слово. За считанные минуты последовавшей далее перепалки наши с Аспирантом отношения с противным хрустом дали трещину, и в итоге, гордо повернувшись к оппоненту задницей, я вызвал такси до «Радуги» и при этом нарочито громко обозначил, что пассажир будет всего один (хотя для оператора эта информация, по большому счету, не имела никакого значения).
После сытного обеда есть не хотелось капитально, - я давился, но все равно продолжал злобно поглощать пиццу и куриные роллы, представляя, что каждый мой укус болью отдается в теле исстрадавшегося Аспиранта. В конце концов мне стало плохо, и, дабы не умереть от заворота кишок, пришлось в очередной раз наведаться в «Дикси» и залить все съеденное изрядным количеством едкой газировки. Никогда еще злиться на Чертового Аспиранта не было так вредно для здоровья.
Вы, кстати, ни за что не догадаетесь, кого я встретил у дверей магазина. Мою спасительницу, - да не одну, а в сопровождении дочери, зятя и двоих маленьких внуков. Тогда-то мы и познакомились поближе: я признался, что принимаю участие в раскопках городища, а она в свою очередь выразила восхищение нашим нелегким, но, несомненно, важным трудом и представила мне свое семейство, - такое же приветливое и улыбчивое, как и она сама. Наша вторая встреча была вновь до того неожиданной и приятной, что я на некоторое время даже позабыл о проблемах на личном фронте, а мой живот, до того печально стонавший под давлением всего ассортимента «Радуги», сожранного назло Чертовому Аспиранту, почтительно замолчал.
Но расслабляться было нельзя, - война еще не окончилась. Примчавшись обратно в лагерь, я прибежал на кухню и снова схлестнулся с дежурившим там подлецом. Как и подобает всем порядочным скандалистам, мы давно уже позабыли, из-за чего, собственно, загорелся сыр-бор, и перешли на личности, - индивидуальные черты характера, мировоззрения, планы на жизнь и все такое. Девчонки-повара и примкнувший к ним Сева тем временем вовсю готовили ужин и совершенно не представляли, куда деваться, - им оставалось лишь слушать наши разборки и смущенно прятать взгляд, словно детям, заставшим ссору чужих родителей.
В конце концов каждому из нас опротивел звук голоса собеседника (верный признак кризиса отношений), и мы разбежались по разным углам: я схватил книжку и прошествовал под дерево на окраине лагеря, а Чертов Аспирант за неимением пространства для маневра отвернулся к кастрюлям. Тем не менее, мы продолжали собачиться, - писали друг другу злобные, полные взаимных обвинений и оскорблений СМСки. По правде говоря, к тому моменту я уже начал выдыхаться и осознавать всю абсурдность нашего конфликта, но поднимать белый флаг было поздно, - на данном этапе это означало бы проигрыш.
Спустя пару минут затишья телефон завибрировал, - пришла новая СМСка от Аспиранта. Я в гневе схватил его и приготовился сочинять достойный ответ, - но вместо очередной гадости прочел на экране следующее:
«Приходи, я тебе макароны сварил».
От того, с какой кротостью и заботой было написано это лаконичное сообщение, у меня защемило сердце. Ничего более романтичного, без лишних слов и напыщенных эпитетов передающего неподдельную нежность, мне никто еще никогда не говорил. Не раздумывая ни секунды, я побежал на кухню и получил из рук ласково глядящего на меня Аспиранта тарелку свежеприготовленных макарон по-флотски. То были самые вкусные макароны в моей жизни: и пускай их ели все вокруг, я знал, что моя порция особенная, поскольку в нее добавлен секретный, никаким заменителем не восполняемый ингредиент, - любовь.
Извиняться друг перед другом мы с Чертовым Аспирантом не стали, - все и так было понятно.
С тех пор мы больше не ссорились.
***
После ужина, когда мы с благополучно отмотавшим срок Аспирантом подпирали стенку кухни и курили, в лагере началась крайне подозрительная активность. Сперва Сева, с облегчением скинув фартук, извлек откуда-то ножницы с бумагой и сел вырезать снежинки. Потом мимо нас прошли девицы, пережившие в первый вечер газовую атаку Шамана, - на ходу они с озабоченными лицами обсуждали какие-то «украшения», «декорации» и «подарки». Наконец, из столовой вышел очередной мой тезка (по совместительству – наш главный гитарист), одетый в рабочий комбинезон на голое тело и зимнюю шапку с помпоном, и, взвалив на плечо топор, во всеуслышание объявил, что отправляется на поиски елки. Наблюдать за этим дурдомом уже не было никаких сил, и мы с Аспирантом решили, что пора брать быка за рога.
- Андрей, - обратились мы к тезке-гитаристу. – А что, собственно, происходит?
- Новый год, ребят! – ответил он радостно и, в подтверждение своих слов, весело потряс помпоном.
Заметив, что мы с Аспирантом смотрим на него довольно испуганно, Андрей счел нужным пояснить свой ответ:
- Каждое 31-е число мы в лагере справляем Новый год. Традиция такая. Вечером приходите в столовую, – будет весело. Ну а я пока пойду елку срублю.
- Понятно, - эта информация нас не то чтобы удовлетворила, но некоторую ясность все же внесла. – А где ты тут елку собрался искать?
- Не знаю! – все таким же радостным и слегка одуревшим голосом (как будто он сам поражался нелепости собственной задумки) откликнулся Андрей. – Веток каких-нибудь нарублю, – будет елка.
И он ушел, размахивая, как маньяка, топором в такт некой песенки, которую бурчал себе под нос. Мы же с Аспирантом молча переглянулись. Подумать только, - Новый год в конце июля. Из всех здешних традиций эта, пожалуй, была самой странной. Интересно, - и какой нынче год по календарю старорязанских археологов?
Ответ на сей интригующий вопрос мне получить было не суждено, - а все потому, что начало и большую часть праздника я попросту профукал. Моя, как выражается Чертов Аспирант, «социопатия» тут совершенно ни при чем, - просто незадолго до церемонии открытия я, воспользовавшись тем, что Аспирант опять сел посреди лагеря и выставляет свою Чайльд-Гарольдовскую натуру на всеобщее обозрение, как обычно отправился на вечернюю прогулку. Время было строго рассчитано, - однако в решающий момент мне вдруг позвонил один старый кореш, начал выяснять, как я поживаю и чем занимаясь, и, вежливо пережидая мои торопливые рассказы, обстоятельно докладывать, как поживает и чем занимается он сам. Времени эта беседа, больше походившая на монолог, отняла немало, - мои слабые попытки закруглить ее пораньше успеха не возымели. После того, как мой собеседник, наконец решил, что наговорился вдоволь, и пригрозил на прощание позвонить на днях еще разок, я со всех ног бросился в столовую, но было уже поздно: вечеринка подходила к концу.
Все говорило о том, что я упустил умопомрачительное новогоднее шоу: часть присутствующих была разодета в самодельные цветастые наряды и загримирована (судя по консистенции грима, - под Страшное Лесное Говно из сказки Шамана), с потолка столовой свисала картонка, раскрашенная под огромный экран телевизора, а по центру стояла жуткого вида Елка Франкенштейна, собранная Андреем из подвернувшихся под руку веток, и едва слышно шелестела «Убейте меня…». Играла бодрая праздничная музыка, на кухне, едва поспевая за оголодавшим народом, жарили оладьи, - и, разумеется, все уже были пьяны.
Из толпы навстречу мне выплыл Чертов Аспирант, - на лице его играла блаженная опиумная улыбка, а замутненные глаза рассеянно бегали, не зная, за что им зацепиться. Он поведал мне, что принял участие в замечательном конкурсе, - «Кто выпьет больше вина и не проблюется»: первое место в нем занял Колька (ну кто бы сомневался?), но Аспиранту, как и подобает настоящему спортсмену, важна была не победа, а участие, и теперь он пребывал в прекрасном расположении духа. Чего не скажешь обо мне, - единственном трезвом (и, как следствие, - самом несчастном) человеке на этом празднике жизни. Я жаждал нагнать коллектив, - на четвертый день после дегустации самогона моя изжога, наконец, прошла, и я был совсем не прочь повпедалить в разумных пределах, - однако вышеупомянутый конкурс серьезно подорвал запасы дешевого пакетированного вина, и оставшиеся на мою долю капли только раззадорили бушующий в трубах огонь. Оставалось лишь сердито уминать оладьи, слушать, как Рома на сей раз поет дифирамбы удивительной фантазии археологов и их потрясающему духу единства и завистливо зыркать на раскрасневшихся коллег.
Мой последний вечер в лагере, наверное, так и завершился бы на столь кислой ноте, если б над головами присутствующих неожиданно не пронесся революционный призыв:
- А пойдемте костер разожжем!
Народ идею посмаковал, осознал, что для полного счастья ему не хватало именно костра, и единодушно ее поддержал, - «А пойдемте!». В считанные минуты взбудораженные археологи упаковали остатки новогоднего стола, нагрузили полную тачку дров и длинной, не особо ровной цепочкой двинулись в сторону холмов. Мы брели вверх по дороге, освещая себе путь тусклыми синеватыми лучами фонариков, и нескладными голосами распевали песни: каждый – свою собственную. Это была крупнейшая за историю второго тысячелетия миграция алкоголиков, - запоздалые водители, чьи фары выхватывали из темноты нашу загадочную процессию, еще долго будут вспоминать сие знаменательное событие.
Уже на самой вершине холма у нас начались проблемы: до полянки, на которой традиционно разжигали костер, еще предстояло дойти через высокие заросли травы, - но в своем текущем состоянии господа археологи, которым прежде верное направление подсказывал асфальт под ногами, с этой задачей справиться не смогли. Углубившись в траву, они как-то умудрились потерять друг друга из вида, и наша цепочка разбилась на отдельные звенья, - ребята разбрелись по округе и блуждали там, словно синие болотные огни, не соображая, где они находятся, и время от времени жалобно завывая «Аууу!».
Первыми до заветной поляны добрались я, Чертов Аспирант и питерец Максим. Максим немедленно бросился разводить костер, чтобы создать для наших заплутавших коллег некое подобие маяка, но безрезультатно: пока мы шли, наступил август, повеяло первыми холодами, - Максим продрог, и теперь окоченевшие руки отказывались его слушаться. Положение спас ворвавшийся на поляну вслед за нами товарищ Шир: он и трезвым был достаточно строг и резок в суждениях, а уж достигнув соответствующей своей ефремовской внешности кондиции, и вовсе считал себя единственным здравомыслящим человеком во всей Старой Рязани, - поэтому тут же встал у Максима над душой и начал подгонять его хорошо поставленным армейским ревом. Шировская тактика дала плоды, - Максим сразу приосанился, собрался и с десятой попытки все-таки добыл огонь. Завидев свет Александрийского маяка, потерявшиеся археологи потянули на поляну и сердечно благодарили Шира, который, переступив через изможденного от стресса Максима, лично приветствовал каждого блудного сына и скромно признавался, что старался не ради похвал, а исключительно для людей.
Ничем особенным этот костер от предыдущего не отличался: то же безумолчное бренчание гитары, те же песни Цоя, «ДДТ» и «Машины времени», распеваемые хором, - только наливали на сей раз уже не чай, а оставшуюся после празднества теплую «Колу». Новогоднее настроение полностью улетучилось и уступило место приторному, образцово-показательному пионерскому единодушию. Что поделать, - ну не люблю я костры. Чертовому Аспиранту нравилось, - он с восхищением слушал ребят и снимал на камеру летящий ему в лицо дым (уж не знаю, что из этого восхищало его больше), - я же откровенно скучал. Лучше б к Хитрому сходили, ей-богу, - Колька показал бы дорогу.
Шир на правах народного героя на некоторое время взял на себя обязанности конферансье, - травил анекдоты, поднимал тосты за присутствующих здесь дам, сыпал цитатами из «ДМБ» и «Собачьего сердца» к месту и не к месту, - а потом тихой сапой отошел в сторонку и, встав с парой товарищей (среди которых был и его неформальный «приемный сын» Максим) в тесный кружок, начал совершенно беспалевно разливать что-то по кружкам. Никто на их махинации внимания не обращал, но у меня от столь вопиющей наглости аж дыхание сперло. В конце концов я не выдержал и возмущенно спросил:
- А что это вы там делаете, а?
Конспираторы проигнорировали мой вопрос. Ну ничего, - я не поленился и повторил его. Поняв, очевидно, что играть в молчанку со мной бессмысленно, из Круга Избранных высунулся Максим.
- О, ничего существенного, - заверил он меня с широко распахнутыми от переполняющей его искренности глазами. – Просто «Колу» пьем. Все равно пить уже нечего, а вот «Кола» осталась, и мы ее тут приканчиваем.
По моему лицу Максим понял, что доводы его были не слишком убедительными, поэтому в порыве честности подбежал ко мне, присел рядом и возбужденно зашептал заплетающимся голосом:
- Правду тебе говорю! Никакого алкоголя. Конечно, нам хотелось бы выпить, но ведь все закончилось. Сами с тобой вино допивали. А больше и нет ничего. Только «Кола». Самая обычная «Кола».
Я продолжал молча сверлить его немигающим взглядом. Максим все лепетал что-то про «обычную “Колу”» и, казалось, вот-вот расплачется от столь давящего и ничем не обоснованного недоверия к собственной персоне. Мне бы следовало попросить его поделиться «Колой» (раз уж ничего больше не осталось) и посмотреть, как этот питерский пройдоха станет выкручиваться тогда, но я сжалился над ним и вынес оправдательный вердикт: «Верю». Честный питерец просветлел и поскорее вернулся в круг, пока я не передумал.
Однако во всех хороших историях злодеи не остаются безнаказанными, - и эта не стала исключением. Около Круга Избранных, уловив знакомый запах, давно уже вился Колька, - до поры до времени его успешно отгоняли, но в конце концов начальник транспортного цеха рассвирепел, осознал, что он не тварь дрожащая и право имеет, ворвался в ряды противника и по полной его раскулачил. Таинственная «Кола» перешла из загребущих лап буржуазной элиты в добрые мозолистые руки пролетариата и оказалась самым обычным пивом. Конспираторы потерпели фиаско, и Честный Питерец Максим стыдливо протянул мне наполненную кружку. Полкружки, если быть точнее, - все, что осталось после жестокого штурма: негусто, но сладкий привкус правосудия с лихвой окупил эту скромную порцию.
Вскоре выяснилось, что однообразное времяпровождение у костра наскучило не только мне, - в воздухе пронесся новый клич:
- А пойдемте купаться!
Тут уж немного протрезвевший народ крепко призадумался, - «А оно нам надо?». В обществе археологов произошел раскол: кто-то был готов немедленно скинуть с себя одежду и бежать в сторону любого водоема (только направление укажите), кому-то хотелось еще посидеть у огня и пораспевать «Сплинов», а отдельные индивиды и вовсе вспомнили, что завтра, вообще-то, работать, и предпочли откланяться. Я присоединился к последним: мы с Чертовым Аспирантом свое уже откопали, но зато нам предстояла долгая дорога до Москвы, - да и все равно Игорь Юрьевич придет будить нас ровно в семь утра, - так что пора и честь знать. Я пихнул ногой задремавшего Аспиранта, отобрал у него камеру, несмотря на бурные протесты, и повел своего товарища обратно в лагерь.
Когда мы уже лежали у себя в палатке, закутавшись в спальники, на душе впервые заскребли кошки: это была наша последняя ночь в Старой Рязани. Сложно поверить, что мы пробыли в археологическом лагере всего лишь около недели, - столько событий, встреч, впечатлений и новых привычек, будто мы здесь по меньшей мере месяц. Оно, пожалуй, правильно, что мы уезжаем до того, как образ жизни археологов-волонтеров приестся и потеряет всю свою прелесть, - но внутренний голос предательски шептал «Мало, - оставайся еще». Как-то не по-битнически получалось. Жизнь – это ведь дорога: нельзя подолгу застаиваться на одном месте, - нужно ехать дальше, совершать новые открытия. Верно же? Верно?..
Чтобы отвлечься от сомнительных мыслей и настроиться на правильную волну, мы с Аспирантом завели беседу о Москве, о журфаке и о грядущем третьем курсе бакалавриата. Заговорили о наших однокурсниках, с которыми нам вскоре предстояло вновь увидеться, - о друзьях, знакомых, а также всяких козлах, которые мешают нам дышать полной грудью. Говорить о козлах было приятнее всего, - ничто так не разгоняет тучи над головой и не сближает двоих людей, как возможность обосрать третьего. Мы втянулись, увлеклись и перешли на более конкретный лексикон, - в том числе обозвали кого-то из недругов «пидарасом».
В этот же момент снаружи раздались угрожающие завывания:
- Ээто ктоо пидираас?
Мы испуганно притихли. Сколько дней торчим в этой палатке, обсуждаем всех и вся и только в последнюю ночь поняли, насколько тонкие у нее стенки. Голос снаружи тем временем все не унимался:
- Ктоо пидараас? Яя что ли?
- Это Колька, - шепнул мне взволнованно Аспирант, и я поспешил разрешить это недоразумение.
- Не ты, не ты, Колька, - заверил я его из палатки. – Мы вообще не о тебе.
В воздухе повисла напряженная тишина. Казалось, все без исключения звуки Старой Рязани смолкли, ожидая Колькиного вердикта. Наконец, он откликнулся, - уже не столь угрожающим тоном.
- Тоочно?
- Точно, точно, Колька! – заголосили мы хором. – Ты нормальный пацан, Колька.
- Ну хорошоо… - Колька снова притих, но тут же продолжил мысль, не дав нам опомниться. – Но все равноо: такиими словами в такоой тесной палатке лучше не разбраасываться.
На этой многозначительной ноте наш ночной собеседник зашаркал прочь, а мы с Аспирантом взглянули друг на друга с облегчением и больше такими словами не разбрасывались.
01.08.2014
- Андрей. Дима. Пора вставать.
Эх, Игорь Юрьевич, – как ни крути, я буду скучать по этой вашей реплике. Произнести ее может, в принципе, любой человек, но именно так, как это делаете вы, - вряд ли.
***
Уезжать мы с Чертовым Аспирантом решили сразу после завтрака, - а то ведь не дай бог заставят поработать на дорожку. Во избежание подобных сюрпризов, заранее о своем отъезде мы предупредили только Игоря Юрьевича и в дорогу собирались тихо (я бы даже сказал, воровато): беззвучно выскользнули из столовой, пока все еще доедали кашу, и, спрятавшись за палатку, начали аккуратно, без лишнего шума, раскладывать вещи по сумкам, время от времени с опаской поглядывая, как на плацу происходит распределение должностей. И только, когда народ разбрелся по раскопам и дежурствам, мы, наконец, расслабили булки.
Изредка мимо проходили знакомые лица и безучастно интересовались, не означает ли часом это копошение в трусах и пакетах, что мы уезжаем. Получив утвердительный ответ, они понимающе кивали и тут же шли дальше по своим делам, - наверное, не хотели, чтобы мы видели их слезы. К моему удивлению, больше всех известию о нашем отъезде огорчились две татарочки, съехавшие из соседней палатки еще в первый вечер, о существовании которых я и вовсе забыл, - прямо-таки расчувствовались и выразили глубокое сожаление, что не узнали нас получше (хотя времени и возможностей для этого была тьма). Поздно, девочки, - поезд уехал.
Собрав манатки, мы в заключительный раз вызвали такси и, покуда было время (совсем немного времени, если учесть скорость передвижения спасских таксистов), я побежал на родной раскоп, - прощаться с коллегами. Аспирант увязался следом: делать ему там было нечего, - на моем раскопе все давно уже забыли, как он выглядит, - просто чертов извращенец хотел запечатлеть наше расставание на камеру. Однако душещипательные кадры не получились, - прощание с собратьями по труду прошло довольно сухо: на крепкие объятия и скорбные завывания я, конечно, не рассчитывал, но весть о моем отбытии в столицу археологи встретили до того спокойно, будто я во всеуслышание объявил, что иду в туалет (даже посмотрели несколько озадаченно, - мол, «И зачем это было говорить?»). Тогда это меня несколько ошарашило, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что так оно в лагере, похоже, было заведено, - некоторые волонтеры уехали намного раньше, и никого из них всем двором не проводили и на дорогу не перекрестили. Скупые и суровые рукопожатия, - ничего более: вполне по-мужски.
А вот Колька расстроился, - это факт. На раскопе его в такую рань, понятное дело, не было: обстоятельным начальникам цехов не подобает являться на работу по первому свистку, и пока что своего выхода на сцену Колька ожидал у кухни, - сидел на пороге, брезгливо отвернувшись от лезущего в глаза солнца и, как обычно, обхватив голову одной рукой (видать, тяжело ему далась победа в конкурсе на распитие вина). Заметив, что мы с Аспирантом одеты совсем не по погоде, а у дороги стоят наши упитанные сумки, он взглянул на нас растерянно и спросил:
- А вы что, - уезжаете, да?
В этом голосе было столько тоски и удивления, что у меня сжалось сердце. До чего некрасиво, - уж Кольку-то надо было предупредить заранее. Сперва Шаман прохрипел «Auf Wiedersehen» и неожиданно укатил в Рязань, а теперь и мы бросаем его. На прощание я отсыпал Кольке побольше сигарет, но на сей раз подарками его было не утешить: он печально кивнул, пожелал нам хорошей дороги и снова отвернулся, - только и всего. Аспирант, словно циничный фотожурналист, делающий снимки горящих и кричащих от боли жертв войны, присел рядом с Колькой и снимал на камеру его жалкую сгорбленную фигурку до тех пор, пока в лагерь не ворвалось такси.
Когда мы уже добрались до Рязани, грустные мысли стали понемногу отступать. Ведомые подсознательными желаниями, мы сразу же зашли в ближайший «Бургер Кинг» и слопали целый поднос нажористых и обильно накаченных вкусовыми добавками гамбургеров, а Чертов Аспирант еще и на полчаса засел в уборной, - не столько от нужды, сколько от необходимости насладиться простором, блестящими кранами с горячей и холодной водой и чистым, без следа каких-либо пауков потолком. Встреча с позабытой цивилизацией напомнила нам о том, что мы, как ни крути, – дети города и, сколь ни играли бы в брутальных археологов, привыкли к определенным удобствам. А значит, сплин пройдет, и мы снова как ни в чем не бывало будем кататься на метро, ходить в бары и сидеть за компьютерами, - до тех пор, пока истомленный однообразным бытом организм не попросит новой дозы приключений.
Получилась ли эта поездка именно такой, какой мы с Аспирантом представляли ее себе на Воробьевых горах, - наглядно керуаковской, пропитанной духом бродяжничества и романтикой нескончаемой дороги? И да, и нет. Будучи впечатлительными студентами, впервые открывшими для себя западную контркультуру с ее непопулярными в современном обществе идеалами, мы, разумеется, старались воспринимать ее именно так, - но люди, с которыми мы почти неделю бок о бок жили и работали, в то же время придали ей типично русский колорит. Не ту его уродливую, искаженную версию, которую воспевают режиссеры современных водочных комедий, а более каноничный и древний, встречающийся сегодня тоже не повсеместно: приветливое отношение к незнакомцам, душевный подход к труду и отдыху, непотопляемое чувство юмора, - ну и, конечно, фундаментальная любовь к выпивке (куда же без нее?). И в итоге родился диковинный симбиоз двух чужеродных друг другу культур, который, тем не менее, в нашем восприятии функционировал и окрасил это путешествие в неожиданные цвета.
Старая Рязань – это своего рода утопия: маленький уголок Земли вдали от ополоумевшей цивилизации, где безраздельно властвует природа, а земля дышит историей. Ее обитателей не сильно волнуют проблемы социума, тенденции в политике и тайны мироздания, - они живут скромно, честно трудятся, выжимают досуха каждый выпавший на их долю день и задаются куда более простыми вопросами: где укрыться от гнева солнца, не слишком глубоко ли они копнули и как бы поприятней провести очередной вечер? Этакая коммуна хиппи – или крестьянское поселение, если так оно вам ближе.
Посетим ли мы лагерь археологов снова? Наверняка, - Чертов Аспирант готов рвануть обратно уже хоть сейчас. Но лучше все же ехать дальше: впереди еще множество интересных встреч, открытий и застолий, - подолгу на одном месте лучше не засиживаться.
Потому что жизнь – это дорога.
А старорязанский раскоп – это жара и впедаливание.
Андрей Матяс, 2014 год
(отредактировано 14 мая 2020 года)