На следующие выходные Тенгиз пригласил Веню в деревню, где проживали родители Тамрико. Деревня эта находилась примерно в ста километрах от Тбилиси, дорога была прекрасной, и машина Тенгиза летела стрелой. Разглядывая мелькающие по сторонам пейзажи, Веня заметил странную композицию. Ему показалось, что на обочине сидит на стульчике старуха рядом с огромным сооружением, напоминавшем самогонный аппарат. Когда он переспросил Тенгиза, тот подтвердил, что это именно аппарат для выгонки чачи, то есть самогона из остатков после выжимки виноградного сока.
– Как же так, она сидит у всех на виду?
– Что тут необычного? – спросил Тенгиз.
– У нас за самогоноварение назначают большой штраф, аппарат же немедленно конфискуют. При повторном случае сажают в тюрьму.
– То у вас, а в Грузии это столь давние традиции, что ни один из милиционеров не посягнёт на такую старуху. Его не просто не поймут односельчане, его не пустят после этого ни в один дом.
– Почему же она сидит у дороги, вдали от жилья?
– В деревне соседям будет мешать сильный запах, а у дороги ветерок относит запахи в сторону.
Когда приехали в деревню, родня, предупреждённая заранее, скороспешно готовилась к приёму гостей. Женщины ловили курей для приготовления чахохбили, мужчины жарили шашлыки и доставали из погребов вино, разливали его по глиняным кувшинам и ставили на стол, накрытый на веранде. Кухни в деревнях никогда не делали в основном доме, чтобы не создавать излишней жары. Зимняя кухня размещалась в отдельном крохотном строении, а летняя представляла собой печь, выложенную прямо во дворе.
Когда Тенгиз представил гостя хозяину дома Вахтангу, тот повёл Веню осматривать хозяйство. Дом был крепкий, двухэтажный. Рядом располагался гараж на две машины. За ивовой изгородью располагался сад, который был разделён на две части. На левой половине располагалось кукурузное поле, в дальней части которого росли раскидистые деревья, поставлявшие обильные урожаи грецких орехов. Вторая часть сада была виноградником, в котором было выделено место для мандаринов и лимонов. Проводя гостя по саду, Вахтанг постоянно причитал, что домик у него маленький, и сад маленький, и виноградник тоже.
– С этого виноградника я имею ежегодно около тонны винограда, половину которого я должен сдать государству, но я не в обиде – государство даёт хорошие деньги. Часть винограда я вымениваю у соседей на молоко и сыры, из остального делаю вино.
Наконец, они подошли к винному погребу. Войдя внутрь, Веня поразился чистоте этого помещения. Там ходили в специальных тапочках. У дальней стены в земою ьыли вкопаны два кувшина по триста литров ёмкости каждый. Горлышки кувшинов выступали над бетонным полом на двадцать сантиметров и были покрыты чистыми деревянными крышками. Глубина кувшинов была такой, что вино доставали черпаками, у которых ручки были около двух метров длиной. Кроме этого, в погребе были четыре кувшина по сто пятьдесят литров, а вдоль стены выстроены стеллажи. На стеллажах лежали бочки с латунными кранами, в которых около года созревало молодое вино. К следующему урожаю это вино переливали в большие кувшины, вкопанные в землю, чтобы температура созревающего вина не слишком менялась от сезона к сезону. Увидев такую прорву вина, Веня воскликнул:
– Куда вам столько, ведь вы живёте в этом доме вдвоём с женой? Даже с учётом родственников, которые иногда приезжают к вам, это невозможно выпить за год.
– Зачем выпивать одному? В году много праздников. То у одних соседей свадьба, то у других поминки. Иногда ты займёшь, иногда тебе приходится занимать. Так и живём, как одна большая семья. Да и родственников у грузин гораздо больше, чем у вас, русских.
За стол сели, когда уже начинало темнеть. В горах темнеет рано и резко. Деревенское вино лилось рекой. Закуски тоже были обильные и разнообразные. Сидели на веранде под открытым небом. Потом мужчины начали петь. Вене редко приходилось слышать такое пение, как грузинское многоголосие. Этому учили с раннего детства. Неожиданно совсем близко на улице раздались громкие звуки выстрелов. Изрядно выпившие мужчины вдруг начали что-то обсуждать по-грузински и встали из-за стола, собираясь посмотреть, что там происходит. Женщины бросались им на шею. Веня не понимал ни слова, но и без этого было понятно, они говорили: «Не ходи, убьют»! Мужчины жестом отстраняли их: «Женщина, не мешай».
В этой деревне, как и во всякой другой, была одна улица, по обеим сторонам которой стояли дома за высокими ивовыми плетнями. Мужчины не стали выходить на улицу. Кто с кувшином и кружкой в руке, кто с рогом и вилкой, с нанизаным на ней куском мяса, они полезли на плетень и стали разглядывать, что происходит. Веня тоже залез и увидел, что посреди пыльной улицы брошено два мешка с чем-то: то ли с кукурузой, то ли с пшеницей. За мешками лежал грузный молодой парень с пышными усами. В руках он держал двустволку. Время от времени он заряжал её из патронташа на поясе, затем неторопливо стрелял вдоль улицы, поднимаяствол повыше, чтобы никого не зацепить. Любопытные соседи кричали ему весёлыми голосами:
– Хэй, Вано, ти зачэм стреляешь?
Вано оборачивался к окрикнувшему и степенно пояснял:
– Ви меня знаешь. Я трактор работаю. Силно устаю. Приду домой, глэ жена?
– Нэт её, – сам себе отвечал он и добавлял, – убью!
– Зачэм убиват? Иди к нам, Вано. Пить будэм, гулят будэм, – кричали захмелевшие соседи и махали руками, зазывая к себе в гости.
Всем было понятно, что происходящее на улице – не что иное, как привычный всем сельский театр. Вано ещё пострелял немного, но уже стал понимать, что затягивать с этим нет никакого резона, поскольку все гуляют уже давно, а у него ещё ни капли вина в рот не попало. Он встал неторопливо, отряхнул штаны от уличной пыли, закинул ружьё за плечо и сказал с явным облегчением:
– Ладно, сичас гулят будэм. Завтра убию!