Рассказ
Село высоко в горах. Добротные дома с высокими заборами, коваными воротами. Замки в кованых воротах и во всех дверях всех домов. И пусто на улицах. Когда-то в селе не было ни одного замка. А улицы были полны детского смеха, криков и тихих степенных бесед старших. Каждый день люди встречались друг с другом: и детвора, и взрослые. И счастливо проводили время вместе. Теперь контактов никаких. Каждый – в своём доме за забором.
Отец: Мой друг в соседнем селе, оказывается, умер. А я и не знал… Вчера позвонил коллега - географ и говорит: «почему тебя не было на похоронах? Я думал, ты в отъезде…» Отвези меня к ним. Его сын уже уехал, но сноха с внуком будут целое лето.
Сын: Мне некогда.
Отец: А на наркотики у тебя всегда есть время.
Сын: Не лезь в мою жизнь, я же не лезу в твою. Мне даже неинтересно, на что ты находишь время.
Внук: Я могу тебя повезти.
Отец: Нет, там опасная дорога, тебе нельзя, ты только-только научился водить.
Сын: Да что ты прибедняешься? Ты всю жизнь ходил к нему пешком, ритуальный пеший поход к другу с ночевкой в пещере по дороге.
Отец: Люди стареют, слабеют… тебе это известно?
Сын: Так телепортируйся!
Отец: Что ты мелешь?
Сын: Почему ты всех считаешь дураками? Чем мы хуже тебя? Все молящиеся села, к которым я, к счастью, не отношусь, могут свидетельствовать: никто тебя не видел идущим на утреннюю молитву в мечеть. Мечеть на краю села, соседи проходят мимо нашего дома, видят тебя за омовением, и как бы быстро они не шли, придут – а ты уже там. Ты всегда в мечети первый. Почему тебя никто не видел идущим по дороге?
Отец: Бред!
Сын: Конечно, бред! Но объясни мне этот бред. Ты никогда ничего не говоришь мне о себе. Не доверяешь?
Отец: А ты?
Сын: Что я могу тебе сказать, что ты не знаешь? Наркоман и наркоман. И рассказать-то нечего…
Отец: Врёшь. Можно говорить о своих страхах, тревогах, о том, почему ты принимаешь наркотики, кто тебя заставляет, кто в тебе живет.
Сын: Замолчи!
Отец: Вот видишь… Ладно, я пойду пешком.
Он шёл пешком. Он думал. Да, он мог к вечеру прийти к дому друга. Но всегда по дороге заворачивал в любимые места и подолгу сидел. Он слушал горы. Молча беседовал с камнями, прикладывал к ним руки, прижимался щекой. Шум реки. Пение птиц. Голоса его земли. Шёл дальше. И снова в горы. Под огромным камнем отверстие, по нему соскользнул вниз. Там выточенная каменная комната. Ложе с матрасом и одеялом. Кто здесь был до него? Кто точил гору? Неизвестно. Только слово одно можно про него сказать: странник. На земле всегда были странники, ходоки, собиратели знаний, путешественники.
На следующий день он пришел к дому друга. Неприятно поразило: у дома не было огромного камня-глыбы и скамейки около него. И дерево рядом – абрикосовое, срубили.
- Здравствуйте, Надя. Я друг Османа, Тенгиз.
- Я помню вас. Прошлым летом при мне вы приходили к нам.
- Пусть врата рая откроются ему, пусть Всевышний простит ему грехи. Мы были близкими людьми. Оба – географы и верующие.
- Да, он говорил про вас. Проходите в дом. Я накрою стол.
Тенгиз умыл руки и тихо сидел в прохладе каменного дома.
-А это правда, что женщина в селе видела вас летающим, вы сказали ей никому об этом не говорить, но она проболталась и сошла с ума?
- Легенда. В народе всегда много легенд.
- Но свёкор говорил, что все три раза, что он совершал хадж, в Мекке и Медине упоминали вас. Но вы ведь не были в пути, никто вас не видел. А там – были. Как так? А в последний раз свёкра спросили: почему Тенгиза нет в этом году?
- В этом году у меня уже нет сил. Сила имеет свойство убывать.
- И всё же, почему вас никто никогда не видел по дороге в Мекку или Медину?
- Меня видели многие по дороге к вам. Давайте поговорим о другом…
- Но вы можете летать?
- Каждый человек может за мгновение оказаться там, где захочет. Надо только преодолеть страх. Мы – птицы, в нас – возможности всех животных в этом мире. Мы можем говорить с животными и растениями, и слышать голоса камней, гор, рек, морей и океанов.
- Этому можно научиться?
- Да, если погружаться в природу. Погружаться в её тишину. Не отвлекаться. Мы можем идти по воде и не тонуть, не есть, не пить, но не умереть от голода и жажды. Всё возможно, но уже невозможно, потому что мы всё дальше от природы. Человек ставит себя выше природы и этим лишает себя силы, убивая природу – убивает себя… Когда не стало моего друга?
- Да уже почти три недели назад…
- И уже нет его камня, его скамейки, его дерева…
- Я делаю ремонт. Мы будем жить здесь и в Лондоне, у нас двойное гражданство. Хорошо, что наш дом не в селе, а на отшибе, у горы. Я возведу высокий забор, поставлю решётки на окна, здесь будет крепость, чтобы я с сыном были в безопасности. В цветовое решение нашей усадьбы-крепости, в ее стиль, единую концепцию ни валун со скамейкой, ни старое многовековое дерево не вписывались. А тут как раз ходил человек, покупающий камни по ущельям, и я его продала.
- За сколько?
- За пять тысяч рублей. Деньги перевела на счёт психоневрологического интерната.
- И где теперь валун?
- В Нальчике. Там есть уличный музей каменных артефактов.
- Там указано, откуда камень родом?
- Нет. Зачем? Есть фамилии организаторов музея и даже тех, кто погружал валун в машину.
- То есть, камень безродный, без опознавательных знаков. По-вашему, лишнее указывать, где он был, а имена людей, что завтра станут тленом, надо указывать? Почему люди так любят себя называть, обозначать, так пытаются увековечить свои ничего не значащие имена? Мы приходим из пустоты всего на миг, чтобы потом опять уйти – не по своей воле, а в срок, определённый Всевышним. И за это время пытаемся обезличить камни, которые, в отличие от людей, вечны. Приписываем себе книги, авторами которых не являемся, приписываем себе чистые, бескорыстные порывы души, являясь на самом деле сребролюбцами, златопоклонниками, деньгоманами. От каждого из нас остаётся только камень с именем, именем…которое потом стирается. Я хотя бы осознаю это. Другие – нет… Я тоже скоро стану камнем. Я стану камнем…
- Камней же много в ущельях.
- Вы думаете, их бессчётное количество?
- Да.
- Их ровно столько, сколько должно быть. И их нельзя вывозить из ущелий.
- Мне странно это слышать. Но вы, человек, глубоко разбирающийся в религии, увлекающийся философией, доктор географических наук, живущий в своём селе, вызываете у меня доверие.
- Доктор наук, по-вашему, не может жить в селе?
- Может, но жизнь показывает: это – исключительный случай.
- Вся наша жизнь – цепь исключений из правил. Разве не так?
- Вы это к чему?
- Вот ваш ребёнок темнокожий. Единственный темнокожий в нашем ущелье.
- Вы знаете, на самом деле Роман не приёмный ребенок. Он рождён в нашем браке с Борисом. Его рождение шокировало и меня, и мужа, муж даже хотел развестись. Тогда мы жили в подмосковном посёлке, пошли пересуды. Супруг делал ДНК-анализ, не поверил мне. Его недоверие ранило меня, я сочла это предательством. Я никогда ему не изменяла. ДНК-анализ показал: отец – он. Но… учёные говорят, что все половые контакты оставляют оттиск, печать в крови женщины. У меня в ранней молодости был длительный роман с темнокожим однокурсником в московском вузе. Мы расстались, спустя десять лет я вышла замуж за Бориса и родился Роман, темнокожий ребёнок. И такое бывает.
- Как он себя здесь чувствует?
- Хорошо. У меня с ним внутренний контакт, я люблю своего ребёнка. С отцом общается виртуально, на 3Д-экране.
- Этого достаточно?
- Вполне. По крайне мере, сейчас. Каждый год сдаем экзамены экстерном, и в Лондоне, и здесь. У него будут два аттестата. В Лондоне ходили в школу живописи, еще на гимнастику, плавание, в музыкальную школу. Сейчас мы оба решили, что ему нужна пауза. Немного тишины, одиночества. Чтобы побыть наедине с книгами, фильмами, со мной. Слишком много чужих людей каждый день – это утомляет. Современный мир перегружен болтологией, треск ненужных разговоров, чрезмерного общения давят человека и, на мой взгляд, могут даже убить. А здесь мы слушаем горы, тишину. Полгода поживём здесь и уедем в Лондон. Потом опять приедем.
- Интересно… Горы – место для дачи…
- Но ведь и с местным населением точно так же. Все уезжают на заработки в другие регионы, домой приезжают на месяц-другой повидаться с жёнами и детьми. Уже никто не косит траву в горах, сено покупают. Огороды заросли, многие даже картошку, капусту, морковь покупают.
- Да, многие молодые люди никогда и не держали косу в руках. Что-то разладилось… Горы сами по себе, горцы сами по себе.
- Если можно их сейчас назвать горцами. Вот вы – настоящий горец, вы знаете каждый камень здесь.
- Раньше у каждого клочка земли было имя, даже у многих камней и речушек были имена. Сейчас люди помнят только имена друг друга.
- И то не всегда. В моем сердце лишь имя моего сына.
- Я вам завидую.
- Почему?
- Вы знаете, когда родился мой сын, это была радость, и тогда я понял: отныне я всегда буду правильным, буду много учиться, работать, стараться быть полезным людям, потому что у меня – сын.
- И?
- И всё вроде получалось. Я стал доктором наук. Трижды совершил хадж, изучил ислам. Свободно говорю на родном, русском, английском, арабском языках.
- Что не так?
- Нет внутреннего контакта с сыном. Я так всё время увлекался науками, религией, что упустил что-то главное. Жена умерла… может, она умерла потому, что я не сидел с ней и мы никогда вместе не слушали тишину? Мы никогда вместе не ходили любоваться цветущими лугами в горы. Я ходил один. Без неё и сына. Да, у меня много учеников в школе, и дома многих я обучил арабскому. Но почему мой сын, как только поступил в университет в городе, стал наркоманом? Почему так легко в него вселился Некто и завладел им? Потому что я не смотрел на него, меня всё время что-то увлекало.
- Вы говорите – Некто? Что вы имеете в виду?
- У него густая, красивая шевелюра. Однажды вечером его позвали дружки-наркоманы и он надел спортивную шапку на голову. Открывая дверь холодильника, я обернулся и столкнулся со взглядом чужого человека. Это было не лицо моего сына, не его глаза. Это был другой человек. Если бы у меня с моим ребенком была внутренняя связь, никогда Тот не смог бы поселиться в нем.
- Вы зря себя вините. Наркоманов же миллионы.
- И в каждой трагедии есть причина. В нашем случае – отсутствие внутреннего контакта между мной и сыном. Сейчас рвутся все привычные связи, что держали мироздание. Даже в страшном сне я не мог себе представить, что люди будут выводить свою канализацию напрямую к рекам, что каждый, кто захочет себя потешить, будет брать в руки ружье и пойдет в горы палить по всем животным подряд, в том числе и по самкам, и по детёнышам. Что-то рушится в мире, и я порою думаю, что Судный день это не один день, а символическое обозначение долгого исхода, деградации, дезориентации, время поражения Гармонии и прихода Хаоса.
- Вы должны надеяться. Некоторые наркоманы излечиваются. Ваш сын тоже может встать на истинный путь.
- Нет, к сожалению, нет. Многие мои ученики, уверовав, перестали пить и колоться. Но я чувствую тех, кто исправится. Мой сын никогда не избавится от Того, кто в нем живёт.
- Я приготовлю вам ужин. Хочу вас попросить: если можно, переночуйте, пожалуйста, не в комнате для гостей, а в спальне свёкра. Думаю, ему будет приятно, если есть тот мир.
- Благодарю вас.
…Утром он отправился домой. И снова была целая жизнь в дороге. Его камни. Его пещера ночью. Его цветы и бабочки днем. Переступив границы своего села, еще издали он почувствовал неладное. На улице мычала их корова, из сосков текло молоко. «Как, ее не доили?» - поразился он. Во дворе был сын с красными глазами.
Отец: Где Салим? Где Рита? Что тут случилось?
Сын: Убежали к соседям. Моя жена и мой сын боятся без тебя быть со мной под одной крышей.
Отец: Ты не видишь, что корова мучается? Да что с тобой такое? Ты вообще человек или уже нет?!.
Сын: Вот уже бегут твои: и внук, и сноха. Защита прибыла!
Отец: Ты уже не человек…
Сын: (выхватывая кнут): Ах вот оно как! Смотри же, как твоя корова сейчас взвоет. (Хлещет ее кнутом, корова издает душераздирающие крики).
Отец: Прекрати, прекрати, я тебе говорю! (Кидается на сына, пытаясь выхватить кнут. Сын хлещет его и он падает, разбивая лицо в кровь. Сбегаются соседи).
Внук: Не надо!
Салим закрывает телом деда и плачет. Соседи скручивают наркомана. Салим помогает подняться деду.
Внук: Идём домой.
Отец: Нет, я пойду в наш кош в горах… Помнишь, как мы его строили вдвоём? Но я должен сейчас побыть один. Ты со мной не пойдёшь.
Внук: Пожалуйста, разреши мне пойти с тобой (плачет).
Отец: Нет, я хочу побыть один.
… Он не вернулся больше в село. Через три дня сельчане с Сыном и Внуком пошли искать его в горы. По дороге наткнулись на невысокую стену из камней.
Старейшина: Он не хочет, чтобы мы продолжили поиски, это знак. Надо возвращаться в село.
Сын: Нет, я пойду дальше.
Старейшина: Мы с тобой. Но и сейчас я могу сказать: как бы высоко не поднимались мы в горы, его уже не найдём. Ты это и сам понимаешь. Посмотри мне в глаза.
Сын: Я хочу увидеть глаза моего отца. Я хочу его увидеть. Только его.
Старейшина: Хорошо, мы продолжим наш путь.
Ночью небольшая группа сельчан укрылась под нависшим огромным камнем. Днем шли молча. И снова на пути стена из камней.
Старейшина: Он ушёл. Его нет уже в нашем мире. Мы не найдем тела, потому что его нет. Он ушёл в другой мир.
Сын упал около стены. Один из группы подошёл к нему и тихо произнёс: «умер». Старейшина подошел и удивился: это было другое лицо, другие глаза. Тот, кто им владел, покинул его. Глаза смотрели в небо, словно видели там отца.
На похороны собралось все село. А через месяц рядом с надгробным памятником Сыну появился камень с именем его отца. Он стал камнем.
Марзият Байсиева