Утром медведь сидел с остальными игрушками. Сначала я подумала, что мне приснилось, а потом решила, что мать пришла рано утром с работы, зашла в комнату и убрала его.
Следующей ночью меня разбудил громкий звук, как будто что-то твердое свалилось со шкафа. Было слишком страшно, чтобы рассматривать, поэтому я покрепче закрыла глаза и залезла под одеяло с головой. Из соседней комнаты доносился храп матери. Я решила, что это она меня разбудила и успокоилась.
Но через минуту что-то защекотало мне пятку. Я дернула ногой, но щекотало уже живот, тогда откинула одеяло и привстала, и тут же что-то мягкое ускорилось, доползло до груди и обвило шею.
Я попыталась заорать, но не смогла. Это был чертов плюшевый питон и дергать его за хвост было бесполезно — он сдавливал мою шею.
Я дрыгала руками и ногами, пыталась крутиться, сесть, встать, пока не свалилась на пол.
И тут меня встречали мои драные старые друзья. Они молча и быстро ползли ко мне на остатках своих конечностей и не сводили с меня остатки своих глаз. Мне было жутко, как никогда.
Плюшевый питон старался — мне становилось все труднее дышать и дрыгаться. Это был знак для кукол — парочка забралась на меня и тянулась своими острыми пластмассовыми, с колючими необработанными швами, пальцами к моим выпученным от ужаса и удушья глазам. Две другие, из мягкой цепкой резины, с наслаждением вырывали волосы. По ногам ползло плюшевое и было понятно, что одноглазый медведь и слон с головой набекрень не останутся в стороне.
Из последних сил я пыталась сбросить с себя седоков, когда краем глаза заметила сбоку от себя голую пластмассовую блондинку. Она улыбалась мне белоснежной улыбкой, подмигивала и протягивала навстречу руки. Я нашарила ее правой рукой, схватила за голые бедра и долбанула острыми конечностями по кукле, она слетела, потом вторая. Хватка питона на секунду ослабла, я захрипела и просунула левую ладонь под питона, попыталась спихнуть его, он снова сжимался. Тогда к левой руке в помощь просунула Барби, схватила ее двумя руками за оба конца и оттянула от себя. Удавка расширилась, я тут же вытащила голову, хватая ртом воздух, вскочила, и ярость захлестнула меня. Мне, стоящей на ногах, они уже мало что могли сделать. Я хватала их, топтала, грызла и отрывала все, что могла оторвать, пока не включился свет и не вошла мать.
И это был тот момент, когда я показала ей всю мощь своих нецензурных познаний по отношению к происходящему. С минуту она остолбенело стояла и смотрела на меня, потом, не сказав ни слова, бросилась осматривать, схватила на руки и потащила в ванную умывать холодной водой. Она явно тогда решила, что ее дочь рехнулась.
В ту ночь мать вообще не спорила со мной, только молчала и гладила по голове, пока я не уснула у нее на руках.
Утром она меня не пустила в школу и пошла взять больничный. Сказала лежать на диване и смотреть телевизор пока она не придет.
Только за ней закрылась дверь, я встала и пошла в свою комнату. Мне было не страшно, хотелось закончить дело. У меня уже все было продумано — надо сложить все куски игрушек в металлическое ведро для мытья пола, которое стояло за дверью ванной, потом поставить его в ванну и сжечь содержимое. Всего-то. Спички у меня были, и я отлично с ними умела управляться.
Ну что сказать. Мать пришла, когда я уже почти закончила плавить кукол над костром из плюшевых игрушек.
От матери мне досталось по самое не хочу — неделю сидеть не могла. Хорошо, что в школу не заставила ходить, как-никак на больничном была.
Да, кстати, Барби я тоже сожгла. От греха подальше. Больше игрушек у меня никогда не было. По крайней мере, с ногами, руками и головой.