О.И. Борисов Олег Борисов всю жизнь прожил с именем Альберт в паспорте.
Дома родители его называли Алик, а все сокурсники — Олег.
Из дневника О. Борисова:
"У меня ощущение, что еще в утробе матери я начал браниться.
"Не хочу на эту землю, ну ее… вообще погоди рожать, мать", – кричал я ей из живота, лягаясь ногами. Она, говорит, что-то слышала, да ничего не поняла.
В это время гостил в Москве бельгийский принц Альберт. Все, как положено, с официальным визитом – красивый, некривоногий. Мать возьми да назови меня в его честь. (И чего ей взбрело…) Я потом долго искал его следы – побывал в Лондоне, постоял у Альберт-холла, в библиотеке отца книгу прочитал о каком-то Альберте фон Большадте, учителе Фомы Аквинского.
Но все окончательно перепуталось в тот день, когда родители забирали меня из роддома. Принесли домой – бац! а там девчонка! Как же так, мать точно знает, что родила парня! Подсунули! Она обратно в
"Гениальную читаю книгу: о всякой символической философии.
Прочитать всю, а главное, понять ее уже не удастся –
тут никакой жизни не хватит.
Нашел в ней любопытную теорию чисел.
4 – представляет невежественного человека,
2 – интеллектуального, а 3 – духовного.
Эти три числа вместе составляют 9.
Это и есть число человека."
О.И. Борисов
Олег Борисов всю жизнь прожил с именем Альберт в паспорте.
Дома родители его называли Алик, а все сокурсники — Олег.
Из дневника О. Борисова:
"У меня ощущение, что еще в утробе матери я начал браниться.
"Не хочу на эту землю, ну ее… вообще погоди рожать, мать", – кричал я ей из живота, лягаясь ногами. Она, говорит, что-то слышала, да ничего не поняла.
В это время гостил в Москве бельгийский принц Альберт. Все, как положено, с официальным визитом – красивый, некривоногий. Мать возьми да назови меня в его честь. (И чего ей взбрело…) Я потом долго искал его следы – побывал в Лондоне, постоял у Альберт-холла, в библиотеке отца книгу прочитал о каком-то Альберте фон Большадте, учителе Фомы Аквинского.
Но все окончательно перепуталось в тот день, когда родители забирали меня из роддома. Принесли домой – бац! а там девчонка! Как же так, мать точно знает, что родила парня! Подсунули! Она обратно в роддом, объясняет: так-то и так, мол, где же ваша пролетарская совесть, товарищи? Отдайте мне назад сына.
Они: ничего не знаем, надо было раньше думать. Она объясняет по новой: у него на лбу такая зеленочка, но там же тоже не дураки сидят – у всех зеленочка! Она им метрики разные, бутылку принесла, кое-как упросила – отдали ей парня, но чтобы назад уже не приносила – не примут! Вот она до конца и не уверена: я это или не я. Развернула меня, плачет. Я ее успокаиваю: "Не горюй, мамка, как-нибудь проживем. Конечно, хотелось как лучше, но обмануть не вышло! Кому-то другому подфартило, может, та девчонка, которая вместо меня в пеленках лежала, уже в Бельгию умахнула.
За принцем".
Все это приключилось в 29-м. На всем моем поколении эта печать:
при родах перепутали! Но уж коль родились, выхода нет, надо жить… Тут как раз и всеобщая коллективизация подоспела. Бабуся корову
с кем-то делит, отца директором назначают сельхозтехникума.
Но для меня все их собрания – скучища, я скорей – на войну!"
В годы войны его отец Иван Степанович был начальником санитарного поезда, перенес контузию и много болел в послевоенное время.
Сам Олег Борисов в годы войны работал трактористом, на сенокосилке.
Из дневника:
"Тысяча девятьсот сорок седьмой год. Всего два года после войны.
Не сладкая жизнь. Жизнь впроголодь: конец карточной системы.
Но вспоминается другое...
... Лето в Подмосковье. Я кончил девятый класс. Гоняю с мальчишками в футбол. Помню - присел как-то не скамейку отдышаться, вижу - книжка рядом со спортивными бутсами.
На обложке: "К.Е. Антарова. Беседы К.С. Станиславского".
Не с нее ли все началось? Потом появился ее владелец - Леша Покровский, студент Школы-студии МХАТ.
... Гуляем с Лешей по парку. Он, по праву старшего, уже студента, расспрашивает: что умею, о чем думаю? Посоветовал на экзамене читать А. Пушкина...
Подал заявление в Студию. Читал "Сказку о золотом петушке", как и обговаривали...
Тысяча девятьсот сорок седьмой год. Мой первый год в Студии.
И - год ее первого выпуска. Как мы завидовали им! Какие они были красивые, молодые. Они будут артистами МХАТа!
Будут играть с Качаловым, Книппер-Чеховой!
А Книппер-Чехова через четыре года подписала и мой диплом.
Храню его среди самых дорогих мне памятных вещей.
Держали нас в строгости.
Наш мастер Г.А. Герасимов терпеливо сдирал с нас наносное, неживое и добивался, чтобы мы делали все без лжи, без фальши, независимо
от того, посетит нас вдохновение или нет. Мы знали четко:
надо идти от предлагаемых обстоятельств. Это был закон.
Студия готовила смену для театра. Для этого и создал ее Немирович-Данченко. Мы знали и гордились этим. И трепетали.
Там, через переход, соединяющий Студию и театр, была святыня, куда нам предстояло войти. Мы стремились туда.
Стремились и проникали. Подглядывали репетиции, которые вели Кедров и Ливанов. Мы не пропускали и спектаклей театра, смотрели все подряд, сидя на ступеньках бельэтажа. Билетеры знали нас
и не выгоняли. Когда первый раз смотрел в театре "Трех сестер", уехал домой не в ту сторону: так был потрясен.
Не забуду "Трех сестер", шедших в день панихиды и похорон
Б. Добронравова. Мы приехали на спектакль с кладбища.
На кладбище мы еще держались, но когда в четвертом акте заиграл марш и прозвучала реплика: "Наши уходят", мы рыдали.
"Наши" - это ощущение кровной связи с театром я, пожалуй, протащил через всю жизнь. Были другие театры.
Что-то удалось, что-то, наверное, не получилось.
Но внутренняя моя приверженность Художественному театру, заложенная в Студии, всегда жила во мне. И я, думаю, во всех,
кто учился в Студии в одни годы со мной."
После окончания Студии О. Борисов попадает в киевский театр имени Леси Украинки.
Из дневника:
"Я не вправе сетовать на свою театральную судьбу.
За 12 лет работы в Театре имени Леси Украинки мне довелось сыграть много интересных ролей, в том числе комедийных.
И это хорошо: актер должен быть готов, должен уметь сыграть все, что предложит режиссер. В том же театре у меня были интересные и некомедийные роли — Петр в "Последних"
Максима Горького, Часовников в "Океане" Александра Штейна,
играл я и в розовских пьесах "В добрый час" и в "Поисках радости".
А потом — ленинградский БДТ, где я встретился с другими театральными принципами, с другой режиссерской школой, с новыми прекрасными ролями, ни одна из которых не была похожа на другую,
за что я несказанно благодарен Георгию Александровичу Товстоногову".
"У меня ведь с кино отношения были натянутые. Дебют –
у М. Донского, в экранизации горьковской "Матери".
Роль называлась: лудильщик-паяльщик, но предыстория у этой роли замечательная. Одна женщина-режиссер пригласила сниматься
в фильме "Концерт". Собственно, роли никакой, почти как групповка – сидеть в зале и выразительно слушать. Нас приодели, приукрасили (над моим гримом трудились дольше всех), посадили в ложу. Съемка затягивается, эта женщина-режиссер долго смотрит в сторону ложи, нервно покуривает. Потом подходит ее ассистент и, ничего
не объясняя, просит меня одного пересесть в задние ряды.
После съемки передо мной вежливо извиняются и дают совет на будущее: "Понимаете, нам кажется, что в кино вы сниматься никогда не сможете. Это ошибка нашего ассистента по актерам. У вас лицо какое-то нетипичное. Если будут в кино звать – лучше сразу отказывайтесь, потому что потом, после проб, все равно не утвердят". Но Марк Донской утвердил – и первая роль все-таки состоялась."
"Мы деремся настоящим оружием – мечами с длинными клинками
и кинжалами. В БДТ, в реквизиторском цехе, большой запас холодного оружия – еще со времен революции.
Несколько раз клинки у нас ломались и летели в зал.
У Стржельчика есть коронный кувырок назад – он сам его предложил. Во время кувырка из его уст вырывается короткое междометие – как будто я подсекаю его в воздухе. Но в последнее время он стал к своему кульбиту прислушиваться. Спрашивает: "Тебе не показалось, что во время переворота довольно-таки странный треск раздается?
Ты ничего не слышал?"
Я делаю непроницаемое лицо: "Нет, Владик, треска никакого не было – тебе показалось…"
Тем не менее он иногда стал меня предупреждать – сегодня кувырка не будет. По состоянию здоровья.
"Генрих"– первая моя серьезная удача в БДТ. "
"Я знаю еще, что одна из глав в "Бесах", посвященная Николаю Всеволодовичу Ставрогину, называется "Принц Гарри".
Это сравнение с шекспировским принцем исходит от Степана Трофимовича Верховенского, он уверял мать Ставрогина, что это "только первые, буйные порывы слишком богатой организации, что море уляжется и что все это похоже на юность принца Гарри, кутившего с Фальстафом… Варвара Петровна… очень прислушалась, велела растолковать себе подробнее, сама взяла Шекспира и с чрезвычайным вниманием прочла бессмертную хронику. Но хроника ее не успокоила, да и сходства она не так много нашла".
Во всех случаях актер работает адвокатом, и его задача очистить любой образ от исторических штампов, пыли. И заодно прекратить довольствоваться тем, что короля играет свита."
"Я играл изобретателя Бурлакова с признаками мании величия.
Этот Флеминг, как он себя называл, работал над биологическими стимуляторами роста и изобрел препарат: от одного укола в нос
у человека мог вырасти хобот. Это он так шутил. Тенякова играла
не то уборщицу, не то дебилку – сейчас уж не помню. Смешно играла – с такими низами, каких я у моих партнерш не слыхал. На ней Бурлаков и испробовал препарат. На наших глазах должно было произойти превращение в Клеопатру – не меньше. Товстоногов на этот случай привез из-за границы новейшую мигающую лампу, чтобы устроить светопреставление. Очень этим гордясь.
"По идее она здесь должна появляться голая! Как вам эта идея?" – обращался он к нам с Аксеновым. Несмотря на то, что мы его решительно поддержали, Наташа все-таки выходила в комбинезоне. Георгий Александрович любил из своей ложи наблюдать за этой сценой, а у меня еще не один раз спросил: "Как вы думаете, Олег, сколько у нее октав?.. Вы когда-нибудь видели у женщины столько секса в трахее?"
А потом был "Гиперболоид инженера Гарина", я помню этот фильм, смотрел его в детстве, тогда он был на уровне "Звёздных воин"
и ощущения от просмотра были очень сильные.
Роль Олега Борисова запоминалась!
"Играю старика. Роль хорошая, чистая (грязная только голова,
ее перед каждым спектаклем нужно красить) и существует как-то сама по себе. После Коня, моего киевского дебюта, не играл ничего похожего. Конечно, в этой пьесе, вампиловском "Чулимске", есть фигура поинтересней. Это – следователь Шаманов. Вел дело
какого-то "сынка", захотел посадить. Посадить не дали. Шаманов настаивал на суде, но его скрутили. Уехал в глушь, в этот самый Чулимск, и все время мечтает о пенсии. Мне передали – очевидно, целенаправленно – реплику из товстоноговского кабинета. Дескать, Шаманова – роль, которую дали Лаврову, – мог бы сыграть Борисов, мог бы… и Г.А. это понимает. Но тогда бы пьеса стала непроходимой."
"Фрумин снимает хорошо, особенно антураж школы. Как будто скрытой камерой. У Саввиной роль замечательная, особенно сцена, когда школьники покупают цветы для какого-то мероприятия, а она их блюдет. Все по нескольку раз этот дубль бегали смотреть.Перерыл у Юры целую гору шахматной литературы и нашел то, что мне нужно для сцены с Кошониным. А нужна была очень умная шахматная книга. Выбор пал на "Психологию шахматного творчества" Крогиуса. Кстати, фильм называется "Дневник директора школы". (Дневник!!) Значит, мой Свешников и я сам теперь "ни дня без строчки". Надолго ли нас хватит? Неплохой получается образ – не романтический. То, что сразу приходило в голову, – учитель с несложившейся судьбой, мог бы достигнуть каких-то высот, если бы не пошел в школу, если бы рано не женился, то есть некий мелодраматический налет, – ничего этого нет. Свешников предан своему делу, только и всего! Для себя ничего не возьмет и такими же хочет воспитать детей. А дома под боком сын растет тунеядцем."
Про фильм "Женитьба":
" В кино главное – история. Не разговоры вокруг нее, а чей-нибудь "роман жизни", как придумал когда-то Товстоногов. Что известно
о Кочкареве? Что за птица? Скороговорка, привычная хлопотливость – так всегда играли. Все женихи, невеста – в замедленном темпе, как будто их Векслер снимал на другой скорости. Но отчего я – на убыстренной? Чего я добиваюсь? Может, во мне-то все дело –
не в Подколесине и не в Агафье Тихоновне?
Но Подколесин тоже должен хотеть, чего-то хотеть. Из кожи лезть.
Если и не жениться, то по крайней мере произвести хоть впечатление жениха. А что же все-таки Кочкарев? "Жена моя беспрестанно говорит о том…" Значит, есть жена. А может, и врет… Хотя с какой стати ему врать?.. Хорошо сняли начало фильма. Вышел из Гостиного, холодно, увязался за бабой. Стал преследовать, даже извозчика нанял. Потом потерял ее в подворотнях. После такого начала хорошо бы не упустить его из виду: что дома, какая жена? Это важно знать. У них с ней наверняка скандал выйдет, настроение паршивое и со скуки – к Подколесину! Видит, вокруг него вьется сваха… И что? Зачем ему понадобилось ее отвадить?
Из ревности? Но к кому? А что, если Агафья Тихоновна ему нужна
не для того, чтобы женить Подколесина? А что, если… К.П. Хохлов учил меня: "Не бойся задавать глупые вопросы. Глупые, еще глупей!"
Я и не боюсь. Только жаль, что такого персонажа – "жена Кочкарева" – ни в пьесе, ни в сценарии нет."
После был фильм "Остановился поезд".
"В сценарии А. Миндадзе замечательный портрет народа.
Мне долго не попадался материал, в котором можно было бы выразить к нему отношение. Точнее, к его физиогномии.
Что такое физиогномия вообще? Наверное, отражение процессов, происходящих внутри. Рано или поздно они выходят на поверхность лица. Как угри, родимые пятна.
Еще в Школе-Студии предлагалось такое упражнение
на воображение: по лицам прохожих, пассажиров прочтите биографию или представьте будущее некоего заинтересовавшего вас человека. Сколько пробегало лиц – на улицах, в поездах открытых, осмысленных, демонических, любопытствующих!
Еще не было того, что Гегель называл "серое по серому". (Я это выражение впервые услышал от Лобановского.) Некоторые лица ускользали от твоего взгляда, некоторые улыбались в ответ.
Я возвращался с лекций, на которых нас просвещали, как великие греки понимали красоту. "Благостная тирания!"– говорил кто-то из мыслителей."
В том же году Борисов сыграл Джона Сильвера, и на мой взгляд весь фильм держится на нём. И каждый, кто смотрел "Остров сокровищ" уверен назовёт Борисова одним из лучшим в этом фильме.
Почему-то считается, что Стивенсон писал это для детей.
"Я люблю рассказывать о Борисове студентам.
О том, как он всегда был готов к роли, о том, что его экземпляр сценария был весь испещрен только ему понятными иероглифами.
В "Параде планет" Борисову досталась роль без слов.
И я не знаю другого артиста, который бы молчал столь выразительно. Многие вспоминают о его трудном характере.
Конечно, он был чрезвычайно требователен не только к себе,
но и другим. Но Борисов был настолько воспитан, что негативные чувства держал при себе."
В. Абдрашитов
"Мне бесконечно интересен был артист Олег Борисов в недавнем мхатовском спектакле "Дядя Ваня" прежде всего потому, что
он не обозначал на своем лице приближающуюся мысль.
Но когда эта мысль рождалась, я понимал все естественную закономерность ее неожиданного рождения.
Олег Борисов был одновременно близок, понятен мне, и вместе
с тем на протяжении всего спектакля оставался загадкой."
М. Захаров
Фильм "Слуга" (1988г.):
"Хорошая была съемка у Абдрашитова. Снимали предпоследнюю сцену, как Вельзевул, то есть я, сделав все дела, улетает – естественно, внутренне. Абдрашитов попросил расплакаться, а у меня с утра
не получалось. Потом уже включил все… и пошло. Тонкие у него вещи, очень приятно делать. Складывается неожиданный образ: белый дьявол, теоретик, даже идеалист. Вот и музыку любит, импровизирует за пианино, а футбольная команда пляшет
"под его дудку". Мне показалось, тут перебор.
Но Вадим настаивает: "Он ведь человек – Гудионов, и ничто человеческое… Только если приглядеться, вместо ног у него – копытца…"
О спектакле "Павел I" (1989г.):
"В оцепенении ждут Павла Петровича Романова. Он входит
и сначала останавливается в дверях. Потом по очереди подходит
к императрице, сыну Александру, графу фон дер Палену.
Испытующе разглядывает каждого. Они как воды в рот… от испуга
и растерянности. В глазах Марии Федоровны – обида, непонимание; Александра – трусость; Палена – двуликость, затаенная измена. Оглядев их, возвращается к двери и, обернувшись, высовывает язык. Весь, до корня. От чего бедная императрица шлепается в обморок… Язык – как знак грядущей беды, как предупреждение. Когда будут бальзамировать изуродованное тело государя и спешить выставить его перед народом – помешает язык. Лейб-медик будет бить тревогу: "…что с языком делать? Высунулся, распух, никак в рот
не всунешь – придется отрезать…" Вот ведь, погулял, наверное,
по Петербургу! Как нос майора Ковалева…"
"06 января 1994 года перед нашим отъездом на гастроли в Париж
мы прогнали весь "Вишневый сад" даже со зрителями, как всегда, ничего не засняли и только успели попрощаться. "До встречи в Париже, Олег!" - "До встречи, до встречи…если Бог даст" - прибавил Борисов.
Не дал Бог и не играл он премьеру в Париже. Спектакль был сыгран
без него, но посвящен ему – любимому артисту, другу и участнику этой работы."
Л. Додин
"Последняя роль Борисова, которой я был свидетелем – это Фирс
в чеховском "Вишневом саде" в додинском Малом Драматическом театре. Премьера должна была быть в Париже через месяц.
Но за этот месяц Олега Ивановича не стало. К сожалению, это ошеломляющее исполнение роли Фирса Борисовым практически никто не видел, кроме работавших над спектаклем. Он играл роль знаменитого русского слуги как мудреца доброты и преданности. Сцена смерти – это что-то запредельное и вместе с тем игралась она страшно просто, обыденно: человек сделал все в этом мире, поэтому уходит из него.
Его никто не забывал – он просто завершил путь – неужели так можно умирать – это что-то из других измерений. Более сильного потрясения от театра я не испытывал за сорок лет работы в нем."
Э. Кочергин
На этом можно было бы и закончить историю об Олеге Ивановиче,
но в его дневнике есть слова о смерти, о потерях, и разве смерть
- это конец?....
"Умер Товстоногов...
Это случилось вчера. Как говорят англичане, присоединился
к большинству. Не просто к большинству, но лучшему. Теперь
он в том мире, где живет Достоевский, Горький.
Только те – много этажей выше. (Особенно Ф.М. – он где-то на самой вершине.) "Идиот" и "Мещане" были мои любимые спектакли,
и я счастлив, что в них играл – хоть и не на первых ролях.
Я учился тогда…
Знатоки говорят, что в том мире человек должен освоиться.
Что это трудно ему дается. Но у людей духовных, готовых
к духовной жизни, на это уходит немного времени.
Товстоногов сразу отправится в библиотеку, где собрано все,
что Шекспир, скажем, написал после "Бури" – за эти без малого четыре столетия.
Что это за литература, можем ли мы представить? Едва ли… Персонажи в ней будут не Генрих V, принц Уэльский, не Фальстаф,
а неведомые нам боги, атланты…
В детстве, когда мы изучали мифы, мы что-то о них знали…
но потом выбросили из головы.
Когда сидишь в их читальном зале, – я так это себе представляю, – слышатся звуки, доносящиеся из их филармонии.
Только в ней не тысяча мест, не две…
У Г.А. скоро будет возможность послушать новый реквием Моцарта. И убедиться, что его Моцарт (из спектакля "Амадей")
был поверхностный, сделанный с далеко не безупречным вкусом. Впрочем, сам Моцарт за это не в обиде…
Среди слушателей есть, конечно, и Сальери. Нам эту музыку пока
не дано услышать.
Со смертью человека с ним происходят самые обыкновенные вещи.
Он перестает принадлежать своим близким, своему кругу.
Кто-то имел к нему доступ – к его кабинету, к его кухне, – кто-то мечтал иметь, но так и не выслужился. Теперь все изменилось.
Я могу говорить с ним наравне с теми, кто раньше бы этому помешал. И я скажу ему, что это был самый значительный период
в моей жизни – те девятнадцать лет. И самый мучительный.
Вот такой парадокс. Но мучения всегда забывались, когда я шел к нему на репетицию. Он очень любил и наше ремесло, и нас самих.
Он исповедовал актерский театр, театр личностей.
Мы имели счастье создавать вместе с ним.
Теперь помечтаем. Через некоторое время он пригласит меня на какую-нибудь роль. Возможно… В свой новый театр.
Скажет: "Олег… тут близятся торжества Диониса.
Я Луспекаева на эту роль… правда, хорошо?
Сюжет простой: Дионис встречает Ариадну, покинутую Тезеем. Жаль, Доронину пригласить пока не могу…
А вы какого-нибудь сатира сыграть согласитесь?
Первого в свите? Он бородатый такой, шерстью покрыт…"
Я соглашусь, Георгий Александрович.
Ведь мне надо будет, как и всем, все начинать сначала"...