Деревня носила звучное название «Серебряная», когда-то там обнаружили клад разбойника. В деревне помимо легенд из прошлого, жила, так сказать, легенда настоящего — старый чернокнижник Кромахи. Его имя прогремело по всему побережью в ту пору, когда он еще жил в башне на берегу Гардийского залива. Ух, какие он дела проворачивал! Оживление мертвецов: упырей штамповал, как две сопли из носа, проклятия вечные, пожизненные, до второй среды декабря, до седин или до простаты, чтение древних стел, превращение угля в золото, исцеление умирающих, оборачивание людей, изготовление тонких ядов, строительство солярных и лунарных храмов. Все было в ведении Кромахи. Но вот однажды, проснувшись осенним утром, почувствовав, что руки свело артритом, спина не разгибается, что он без боли даже помочиться не может, Кромахи решил завязать с темными делишками, на покой уйти, отойти от дел. Понятное дело, я не знаю, чего ему голову ударило в завязку уйти. Оставлю как версию, а вдруг не мимо рта, а в зубы?
Приехал он в Серебряную, частным, так сказать, лицом, купил презентабельный домик с грушевым садиком у вдовы скопытившегося сапожника. Насажал по периметру кустики крыжовника, вскопал высоченные грядки, овощи — морковку, огурчики, помидорчики, перчики, там фруктики — яблочки, груши, вишенку принялся выращивать, организовал успешный бизнес по производству и сбыту сидра и солений всем на загляденье и всем врагам назло. Специалисты местные, там всякие шептуны и гадалки потомственные, у которых в роду, когда-то двоюродная бабушка троюродного племянника баловалась с семенами дурмана и ставила капканы на зайцев ради амулетов, утверждали, что без чародейства. Никаких подозрительных смертей за период его проживания зафиксировано не было, да артефактов из которых сей маг черпал силу на его имя не поступало. Самое главное молчал, как сыч, даже никакое слово-проклятие не разрывало его рот, хотя народ из кожи вон лез, чтобы хоть полсловечка вытянуть. Но он молчал, как дорожный столб, что тут сделаешь, ну вот ничего не предъявишь. Дескать, он мне сказал, а у меня расти грудь перестала или все хозяйство разом отсохло. Никакого морального ущерба не слупишь, а уж тем паче материального. Многие жаловались и откровенно поскуливали. Такой авторитет поселился, а сказать то про него гадкого ничего нельзя. Обидно за себя и перед соседями стыдно. Но даром, что ли, в их краях, как сорняки, графские шаловливые сынки росли, не, не зря.
Была у нас, у ребятишек, забава, на слабо брали без учета там племени, рода, достояния и имени. Верхний уровень, потолок, шпиль церкви или крыша замка — залезть к старику Кромахи в сад да золотистых груш порвать. Сначала прокатывало. Старик зубами скрежетал, а поделать ничего не мог. Без лишних разговоров двух злющих цепных псов завел — высокогорных мастифов, мордастых, злющих и вечно голодных. Слюна из пасти лужи только так делала. Пришло время собирать клубнику, собаки брюки на ребятишках изорвали. Как говорится, шрамы украшают мужчин. И так повелось, что после того как Кромахи обзавелся клыками, никто не лазал к старику. Спустя какое-то время Дика, среднего брата, взяли на слабо по самой высшей мере. Ну, вестимо, из-за девчонки глупой да чернявой. Он на попятную не пошел и меня прихватил. Полезли, значит. Темно, страшно, зубы клацают, отбивают чечетку. Мы все бледные, пот с нас градом. До дерева добежали, только осалили его, слышим рык, я петляю зайцем меж кустами и грядками, псы за мной, Дик рвет грушу, она такая сочная, что сразу сок меж пальцев пустила. И бежать! Ух, как мы бежали, пятки сверкали перед смыкающимися челюстями с зубами вострыми. Когда уж на забор залезли, старик нас кнутом вдогонку огрел. Досталось, конечно, но за дело, признаю. Да и грушу мы все-таки стащили, пусть и одну на двоих. Кнутом нас угостили перед всем честным народом, перед девчонками, перед глупой и чернявой, в кулак прыснувшей. У Дика кровь взыграла, он, брызгая слюной, говорил: « Я это так не оставлю! Меня, графского сына, кнутом стегать, будто я раб весельный? Ну, нет, врешь, не уйдешь!»
С этого-то все пошло и поехало, поскакало и убежало, как каша вон из печи. Дик стал одержим стариком. Все за честь свою поруганную пытался отомстить. Через отца по протекции, понятно, действовать было не вариант. Принялся Дик за стариком следить, выслеживать экс-колдуна как дичь, толком не ел, не пил, все с дерева на дерева, как птица перелетная, перепархивал и углядел кой-чего интересное.
Старик в одно и тоже время, украдкой, оборачиваясь да озираясь, по сумеркам ходил к одному и тому же месту. Примечательно, что место это было не у него в саду, не около его дома, стоящего на окраине деревни, а рядом со старой водяной мельницей.
Место обычное, под деревом, ничем не выдающееся. Сядет Кромахи, посидит там и домой двигает. Однажды ловит Дик меня за руку и говорит: "Знаю, мол, как нам Кромахи наказать, у него под деревом кубышка, украдем деньги у старого колдуна — вот будет потеха, чтобы руку не подымал больше на графских сыновей".
Той же ночью, прихватив пятигранные фонари, закинув лопаты на плечи, мы поспешили к мельнице, что на речке пересохшей стояла. Зловеще ухал филин, пару раз мне показалось, что моей щеки коснулась летучая мышь бархатистым крылом. Вечерняя роса холодила ноги. Дик бесстрашно несся вперед, и все было ему не почем. Тогда я думал, что Деклан, старший брат не пошел с нами из-за миленькой дочки баронета, с которой у него были шуры-муры, а на самом деле тот просто-напросто ни сном ни духом. Дик, зная, что Деклан запретит тайную экспедицию, вовремя промолчал.
Пока Дик вприпрыжку скакал по лугу навстречу поднимающейся луне, я сгибался под тяжестью лопат. Брат пальцем тыкнул в тьму, и стали мы рыть. Рыли мы рыли, утирали лоб от пота утирали, пока наши лопаты не стукнулись обо что-то неведомое и подземное.
Я сказал, что дерево, а Дик — железо. И тот и другой были правы. Мы с братом выкопали дубовый гроб обитый по краям железом. И вместо того чтобы нервничая и икая его закопать, Дик предложил его выкопать и вскрыть. Выкопали, вскрыли. В гробу лежал скелет человека и скелет собаки в ошейнике. Тут уж было не до шуток, я хотел бежать, громко крича и подвывая, а Дик сказал, что так даже лучше и велел мне звать деревенского старейшину. Дик остался с гробом, а я, не чуя ног, полетел в деревню. Ох и шуму я поднял, всю деревню разбудил. Собаки лаяли, лошади ржали, коровы мычали, козы мекали, овцы блеяли, бабы голосили. Ну, вы поняли, все делали то, что от них ожидали. В суматохе вся ночь и прошла. Следующим днем был назначен суд, судилище.
Мы с братом — свидетели ценные, но бледные. Гордые герои дня, спасители деревни от злобных колдунов, убивцев тайных. Никогда не забуду, как зыркнул на нас колдун. Ох и страх испытал я, чуть в штаны не наложил. Деклан, узнав о наших проделках, нам все вихры оборвал да синяки на боках напечатал. Деревенские сразу накинулись на колдуна, сами понимаете давненько они такой косточки, сенсации, то бишь, дожидались. Колдун! Убийца! Черный маг! Ворог! Волк в волчьей шкуре! Некромант! Самые лестные титулы его были. Дик сначала грудь выпячивал, потом на нет сошел, в стенку вжался, а я в уголок осел. В колдуна снаряды полетели — капуста, ботва, морковь, редька горькая. Избиение началось. Хуже людской молвы — народный гнев праведно-неправедный. Все выплескивались, расплескивались, кто во что горазд. Сложили дважды два, навыдумывали черти чего, стали версии выдвигать, чей же труп, кто ентот погребенный на отшибе, на земле неосвященной? Местный лекарь, тот еще шарлатан, прочитал с пергамента результат предварительного осмотра. Труп мужеского полу, скелет несформировавшийся: молодой человек умер, не вкусив радостей из земного сада удовольствий, предположительно, скорее всего, смертью естественной. Возможно отравление ядом или от кровопотери, если рана была нанесена в мягкие ткани. Скелет не тронут. Обсуждали, мусолили, а колдун сидел, мрачнел, но держался. Тут откудась не возьмись, появляется слуга колдуна этого да как набросился он на толпу, такой монолог прочитал прочувствованный, что все прослезились, платочки друг у дружки попеременно одалживали.
Как вы смеете, говорит, горе родительское бередить, хамло вы деревенское, хомуты бесчувственные, каменные бошки, твари мерзкие и постылые, не будет вам теперь покоя, изверги! Родителя обидеть, выкопав единственного усопшего во цвете лет сына, да еще в смерти егойной обвинять.
Документы достал, зачитал, росписи ответственных лиц в морды сунул. Это решило дело.
Все конечно ахнули, на нас с кулаками повернулись. Глаза горят гневом, стали подбирать овощи и в нас, графских детей, целить. Деклан, уж молодым мужчиной считался, авторитет имел, сумел остановить чернь. Повел нас перед стариком извиняться силой, Дик упирался, а я что ягненок, куда поведут. Испугался — ужас, да еще ночь сказывалась, и по сей день в поту иногда просыпаюсь, закусывая наволочкой.
Привел нас, поставил перед грозные очи колдуна. Толпа на нас смотрит, изучает, если что не так, кинется, кабачками забьет. А колдун сидит на стуле неподвижный, брови свел, тяжело дышит, пол глазами буравит, сейчас дырку прожжет. У ног в открытом гробу скелет сына и той самой собаки, что в ошейнике.
Деклан принес ему вежливые извинения, называл нас всеми плохими словами, какие только знал. А колдун, словно его не слышал, когда брат говорить закончил, голову поднял и говорит:
— Проклинаю, проклинаю и проклинаю. Тебя, старший нарекаю властолюбцем. Тебя, средний, разбойником. А тебя постреленок, шулером. Вот вам мое слово. Пусть вас пожрет гиена огненная. Таково мое слово последнее.
Тут нас народ пихать стал, вон выгонять, на улицу проветриться. А в глазах у старика такая бездна плещется, такие волны вздымают, сейчас затопит. Нас оттеснили друг от друга.
Мы неловко улыбаемся, толкаем друг друга локотками, спрашиваем — чего и как. Выходим на солнце. Солнце печет, в теле усталость, глаза слепнут. Добрались до замка и спать повалились, мочи нет. Молва разлетелась быстро. Дескать, графских детей прокляли. Краски сгущают, прошлое ворошат без устали, языками чешут без остановки. Отец без пяти минут наследник престола, обвинение в смерти дяди, морганатический брак, вычёркивание из списков претендентов на престол, родимые пятна на трех мальчиках, исчезновение жены графа и вот теперь проклятие чернокнижника Кромахи.
Отец слег и сгорел в два счета. Затем Кромахи с лица земли исчез, оставив свой тленный прах, некромант его возьми, только душа его прямёхонько к дьяволу отправилась. Тут все и покатилось комом, набирая обороты, как волчок, закрутились наши жизни беспутные.