Анька подслеповато щурилась, выглядывая из-за угла хлебного ларька, за которым она пряталась уже минут 20.
Подойти ближе она боялась, а разглядеть наверняка с такого расстояния не могла.
А разглядеть было нужно.
Аньке показалось, что там, в конце овощного ряда, на картонке, перед коробкой для подаяния, уронив на грудь белесую заросшую голову, сидел Колька.
Кольке сейчас было положено быть на уроках, а не просить милостыню на рынке.
Вернее так: Кольке вообще не было положено просить милостыню, он должен был жить в детском доме уже два месяца как.
Анька, напрягая подслеповатые глаза, напряженно вглядывалась: он, не он?
Мучительно думала, что делать, если это он? Подойти? Что сказать?
Аньке было 17 лет, она училась в педучилище, а Кольке было почти 15, он был бесхозный неуютный подросток.
Они подружились в летнем оздоровительном лагере, куда Аньку отправили вместо практики работать вожатой, а Кольку пристроили на лето в отряд к интернатским, с тем, чтобы в августе окончательно решить его неприкаянную судьбу, после суда над мамкой, которую лишат родительских прав за пьянку и торговлю наркотой.
У Кольки на пузе был кривой шрам.
Со слов Кольки шрам этот он получил, когда очередной мамкин сожитель проиграл в карты собутыльникам «желание»: пырнуть ножом первого, кто появится в дверях кухни.
Появился Колька.
Колька гордился шрамом: пырнули его неглубоко, жалеючи, лечили, во избежание неприятностей с полицией, дома, мамка кормила бульоном и курицей.
Интернатские, награжденные каждый непомерным букетом болячек, уважительно трогали Колькино пузо и многозначительно мычали.
Малышовый отряд, в котором Анька была вожатой, жил в том же корпусе, где и интернатские.
Малыши, в силу возраста и неразумения, не обижали болезных интернатских, интернатские не боялись малышню.
На перилах корпуса постоянно сохли матрасы, вытаскиваемые на просушку воспетками то того, то другого отряда.
Болезнь и возраст узнаваемым запахом стояли над тощими лагерными матрасами.
Колька, явившись знакомиться, протянул Аньке руку. Представился и сразу же сообщил, что сам он – здоровый, и не интернатский, а скоро совсем – детдомовский…
Покупателей на рынке было мало, торговый день завершался, обыватели, прикупив свежей зелени и упругих капустных кочанов разбрелись по домам.
Анька пристроилась было за необъятной толстухой, медленно передвигавшейся вдоль рядов с мясистыми помидорами и болгарскими перцами.
Анька хотела подобраться поближе и рассмотреть человека, просящего милостыню там, на углу.
Человек до жути напоминал Кольку: был невелик ростом, худ и имел приметную белесую шевелюру. Сидел человек низко опустив голову и был ли Колькой – непонятно.
Вернее – подслеповатая Анька не могла рассмотреть.
Толстуха передумала покупать помидоры и, резко развернувшись, ушла в ряды с баклажанами.
Анька осталась без прикрытия. Человек, сидящий на картонке, поднял голову, посмотрел в сторону Аньки.
А потом вдруг сорвался с картонки и бросился в сторону скобяных рядов, молниеносно затерявшись среди павильонов и стеллажей.
Росту беглец был невысокого...аккурат Колькиного...
Анька в растерянности дошла да конца овощного ряда. На картонке крупно, черным маркером, было написано: «Памагите! Галадаю!»
Со спины подошел кто-то и тоже остановился перед картонкой. Анька оглянулась: наряд из двух полицейских.
Возможно, именно их и испугался попрошайка.
В коробке валялась мелочевка и лежал тугобокий надкусанный помидор.
Все истории цикла "Неуютные дети" имеют реальную основу.
Еще истории из цикла "Неуютные дети"
"А-сеня. Дислексия - удар в спину"
Пожалуйста, поддержите автора лайком, и,если есть желание и возможность, то поддержите и деятельность автора, призывающего общество обратить внимание на жизнь и судьбы неуютных детей.