Часть 10. Ленинград, Блокада...
Часть 8. Курсантские будни в блокаду...
Часть 1.....
СНОВА И СНОВА ЗАМОЛКАЛ МЕТРОНОМ...
Октябрьский дождь стучит в квадрат оконный
Глухие залпы слышатся вдали.
На улицах, сырых и очень темных,
Одни сторожевые патрули.
О.Бергольц
Особенно изматывающими были ночные тревоги, которые в октябре-ноябре следовали одна за другой. Иногда через 20 - 30 минут после отбоя снова замолкал метроном, и объявлялась "тревога". В дополнение к бомбежкам, участились интенсивные обстрелы дальнобойной артиллерией немцев. Зачастую метроном выключался, но вместо объявления воздушной тревоги, сообщалось, какой район, или зона обстреливается.
Естественно, многие курсанты (и я - грешный), систематически не высыпавшиеся, снимали после отбоя только сапоги и ложились под одеяло в обмундировании: все равно ведь скоро будет тревога! Эту "хитрость" разоблачил кто-то из служак-командиров, отчитал нашего "дядьку" старшину, который, жалея нас, якобы не замечал нашей уловки. И, хотя мы к тому времени натренировались одеваться быстрее пожарников, заниматься этим было просто тошно! Мы называли это военным формализмом.
Надо еще упомянуть, что помимо описанных выше занятий, мы по особому расписанию, по очереди, примерно раз в неделю по вечерам и ночью ходили парными патрулями по южной части Выборгского района (от Лоцманского до Невы). Вооружение - канадские винтовки "Лифляй" - русских трехлинеек и на фронте не хватало, автоматов тем более. В наши обязанности входило следить за порядком, особенно во время тревог, информировать о происшедшем соответствующие службы, а при наступлении комендантского часа - проверять документы оказавшихся на улице граждан. Это было не очень спокойное занятие.
Например, был случай, когда прохожий, при виде нас, пытался убежать через проходной двор. Гулкий выстрел в воздух в длинной подворотне заставил его остановиться. В пикете милиции из его карманов вытряхнули десяток хлебных карточек и несколько золотых колец. Он оказался разыскиваемым рецидивистом. Другой раз две пожилые женщины попросили задержать человека, в котором узнали, по их словам, отобравшего у них хлеб и хлебные карточки. Они сопровождали задержанного с нами до пикета милиции, и готовы были вцепиться ему в горло, когда в милиции у него нашли полтора десятка хлебных карточек.
- Успокойтесь! - сказал им дежурный милиционер, - суд будет по военному времени скорый и жестокий.
Он отдал женщинам по одной хлебной карточке и попросил оповестить других пострадавших для опознания преступника и получения карточек.
- Пока они еще действуют, - добавил он.
Однажды, ранним вечером мы с напарником услышали два выстрела во дворе одного дома. Забежав во двор, мы увидели двух милиционеров и кучку людей, стоящих у лежащего мужчины в телогрейке. На вопрос, что случилось, милицейский капитан пояснил:
- Это взломщик. Он набросился на нее, - капитан указал на плачущую женщину и заколол бросившегося на защиту ее племянника-подростка. - Хорошо, что мы были рядом. Пришлось решать вопрос на месте... по законам военного времени.
Особо запомнились два эпизода. На Лоцманском, недалеко от известного Дома культуры, около двух часов ночи, нас застала воздушная тревога. Уже, кажется, пятая за время нашего патрулирования. И при этом сигнал "Воздушная тревога" прозвучал, что было не редко, с опозданием (лететь то немцем теперь было недалеко).
Где-то поблизости завыли падающие бомбы, гулко загремели наши зенитки. Мгновенно, так сказать автоматически, я бросился на асфальт рядом с табачным киоском, а киоск сразу же повалился на меня, стукнув по спине и голове. Однако, архитектурное украшение - карниз киоска, уберег меня от серьезной травмы. Я окрикнул своего постоянного напарника по патрулированию, Серафимовича. Он лежал, прижавшись к стене дома и сказал, что осколком стекла ему раскровенило щеку и руку.
Завыли "Юнкерсы", доносился гулкий металлический лай зениток.
После взрыва бомбы неподалеку, снова посыпался, зазвенел дождь разбитых оконных стекол. И все это освещал холодный, спокойный и какой-то безразличный ко всему происходящему, свет полной луны и отсветы мечущихся по небу прожекторных лучей. И я вдруг, совершенно непроизвольно, запел во весь голос:
"Любимый город, можешь спать спокойно, И видеть сны..." и так далее.
И мой напарник, Серафимович (вот же, забыл его имя) подхватил мотив и тоже запел во весь голос. В этом выразилась, по-видимому, наша злость на войну, на то, что враг бомбит город, что нам приходится, так унизительно, прятаться на своей земле, после провозглашавшихся много лет подряд обещаний скорых, решительных побед... на чужой территории...
Помнится еще и другой случай. Мы с Серафимовичем снова в патруле. Ночь была холодная, и мы зашли погреться в буфет Финляндского вокзала. Собственно, буфета там давно уже не было, но всегда работал "Титан" - водогрей, очевидно для вокзальных работников. Поэтому в помещении было потеплее. В буфетной грелись, прихлебывая кипяток несколько железнодорожников, в ватниках, и в форменных шапках.
- Закурим? - к нам подошел прикурить один из железнодорожников. Прикуривая, он сказал шепотом:
- Вот у того парня, возле "Титана", по-моему, под курткой ракетница, гад буду ракетница. Я заметил, когда он полез за кисетом и отвернул куртку. Я моргнул напарнику, и он подхватил прислоненную к стене винтовку, подошел к парню с новой папиросой - вроде прикурить, говоря:
- А что это у тебя? - быстро отвернул полу ватника и увидел за поясом ручку ракетницы. Нас с ним сразу с возгласами:
- Вот гад! Сука! - и с более крепкими словами, окружили железнодорожники. По моей просьбе один из них обыскал его, но нашел только набор патронов для ракетницы. Мы отвели задержанного, и сдали в пункт, куда полагалось по инструкции. Через неделю, снова патрулируя, мы зашли в этот пункт, как старые знакомые и, конечно из любопытства, чем закончилась эта история. Уже знакомый нам лейтенант рассказал, что задержанный нами парень - русский, какой-то торговый работник. Во время Финской войны попал в плен. Был направлен в качестве батрака к зажиточному фермеру. В него, якобы, влюбилась дочь фермера, да и фермеру он понравился как работник.
Женился. Когда снова началась война, ему сказали, что теперь он финский гражданин и обязан послужить приютившей его новой Родине.
Его перебросили в Питер, но он уверял, что не только ни разу не стрелял из ракетницы, а собирался явиться в милицию. Его отправили в "Большой Дом", а что делают со шпионами и ракетчиками на Литейном, догадаться не трудно.
В первое время после начала блокады целеуказующие выстрелы вражеских ракетчиков в Выборгском районе были отнюдь не редкостью. Бывало, мы шли строем на ужин, а при объявлении тревоги и приближении вражеских самолетов из-за какого-нибудь заводского забора вылетала яркая ракета. Без всякой команды, многие курсанты, по плечам коллег, лезли через заборы с упоением охотников, но в диких завалах металла, котлов и ржавого оборудования, так ничего и не находили...
Глубокой осенью, ближе к холодам, остервенение немцев увеличилось. Ленинградцы говорили:
- Спешат фрицы, боятся русской зимы. Мечтают заполучить зимние квартиры в Ленинграде.
Но и горожанам, в добавление к более чем голодному пайку, холода не сулили ничего хорошего. А паек все таял и таял... Мрачная черная туча сентябрьского пожарища на городских Бадаевских складах, заслонившая на юго-западе полнеба, затем блокада города и тяжелое положение на фронтах гасили надежду ленинградцев на улучшение. Быстро сокращался и рацион в нашей столовой (в медицинской академии) и настал день, когда столовая закрылась. Нам - курсантам и командирам, как тыловикам, выдали хлебные карточки и свои 125 грамм хлеба мы сами выкупали в булочных, как и все горожане. К этому времени все курсанты, включая и имевших "брюшко" стали стройными парнями и использовав резерв дырок на ремнях, периодически шилом прокалывали новые.
В октябрьские праздники нас неожиданно повели строем в Большой драматический театр, где шла, очень нам понравившаяся, пьеса "Давным-давно" (много лет спустя по этой пьесе был создан хороший и веселый фильм "Гусарская баллада"). В зрительном зале было ужасно холодно, но нас заставили раздеться, говоря: - Холодно?! Так может, предложите артистам одеть шинели? И ушанки? А ведь они на сцене в летних одеждах!
Несмотря на немалый путь в театр и обратно пешим строем, по холоду - мы, вроде, испытали кратковременное счастье: мы на миг окунулись в другую, так не похожую на нашу, жизнь. И видели войну - тоже жестокую, как всякая война, но не такую, испепеляюще-злую, которую навязали нам фашисты.
Да! Ей Богу - короткое счастье. А между прочем, бывает ли длительное? Конечно, нет и нет - потому оно так и ценится!
Как жаль, что я не помню ни постановщика, ни артистов этого ноябрьского 1941 года спектакля.
Как бы хотелось душевно поблагодарить их за их мужество играть в таких тяжелых и трагических (теперь бы сказали - экстремальных) условиях. И за их окрыляющее, для подавленных войной людей блокадников искусство. Несравнимый ни с каким другим, тяжелый 1941 год, подходил к концу. Подходила к концу и наша учеба на арттехнических курсах.
Часть 10. Ленинград, Блокада...
Часть 8. Курсантские будни в блокаду...
Часть 1.....
Спасибо за прочтение статьи!
Ставьте лайки и новые статьи из нашего канала будут быстрее показываться в вашей ленте.
подписывайтесь на канал!
Буду рад видеть Ваши комментарии, интересно Ваше мнение !!!
НО оскорбления - блок и удаление.