Боцман по фамилии Цветков.
Светлым летним вечером мы с сыном возвращались из детского сада. В саду Максимка порвал сандалий и поэтому шел босиком. Завернув в наш двор, мы увидели на крыльце дома большого толстого дядьку, полуголого и волосатого. Из коротких шорт вываливался совершенно круглый живот. Веселые голубые глаза ждали нас.
- Чего босиком, парень? – обратился дядька к сыну.
- Порвался сандалий. – Ответила я за него.
Веселый мужчина, осмотрев меня внимательно, сказал:
- Заходи вечером, зашью.
- Спасибо. Новые купим.
- Что, так много денег? – ехидно спросил дядька.
Мы прошли мимо.
Уже когда Макс уснул, а я мыла посуду после ужина, в дверь постучали. Без моего разрешения она открылась, и голова дядьки спросила: - Есть кто дома? Хозяева!
- Есть хозяева. – Я вышла к нему навстречу.
- Чего ты не пришла? – дядька упрямо мне тыкал, а я не любила этого от незнакомых.
– Жду и жду! – упрекнул он. – Ну, где там сандалия? Тоже мать называется! Завтра пацана в чем поведешь?
Я потеряла дар речи.
- Чего стоишь? – не унимался дядька. – Давай его, и я пойду!
Когда он получил Максину обувь, уходя, не поворачивая головы, обиженно пробухтел: - Придешь через полчаса. Можешь раньше.
- И не надо благодарить! – раздалось уже с лестницы.
Дядьку звали Боцман. На студии он появился за пару месяцев назад до нашего знакомства, но провел их на верфях в Алуште, где строили фрегат для новых съемок. Он был самый настоящий боцман. Всю жизнь ходил в море. И даже на знаменитом «Крузенштерне» обучал юнг парусному делу. Студия пригласила его как бывалого опытного спеца по парусным судам. «Экспертом», - важно уточнял Боцман.
Прозвище пристроилось к нему сразу. Правда, некоторые студийные женщины называли его нежно по имени – Володя. Больше всего мне нравилось наблюдать, когда к нему обращалась Татьяна Вячеславовна Заргарьян, зарплатный бухгалтер. Седая, важная дама с внимательным от природы взглядом. Татьяна Вячеславовна заглядывала своими большими черными глазами Боцману в лицо и так непередаваемо произносила «Володя», что поневоле засмотришься на них! В ее голосе имя Боцмана звучало уважительно, с интонациями участия и даже нежности. Мужа Татьяны Вячеславовны, водителя студийного камервагена, тоже звали Володя. Его имя она произносила строго, с нотами на право безраздельного владения.
Боцман сразу, без привыкания, стал для всех на студии своим. Он быстро запомнил - кого и как зовут, обращался к любому как к старинному давнему товарищу. И все зауважали его как-то бесспорно, единогласно.
Спустя время, как-то в декабре я поздно возвращалась домой. По пути к себе заглянула в наш Красный уголок, где очень громко работал телевизор. Там в одиночестве сидел Боцман и ремонтировал паруса. Огромные, они лежали на полу и занимали всю комнату.
- Поздно, матушка, идешь! – крикнул он вместо приветствия. – Макс уехал, а ты даже не сказала. – И он посмотрел на меня. – Гуляешь вот теперь! С кем была?
- У Нинки Лапшиной в гостях засиделась.
- Вот еще нашла, у кого сидеть. – Проворчал Боцман. – Ей бы мозги поставить на место, а не гостей принимать! – миролюбиво отозвался он. – Иди, поужинай у меня. Там Маринка картошки нажарила с мясом.
К тому времени у Боцмана жила Марина, женщина лет 40, из Киева, администратор с Довженко. Одинокая мать троих детей. Картина закончилась, ее коллеги из группы уехали в Киев, а она осталась в Ялте с Боцманом. Жили они мирно. Марина обстирывала Володю, готовила ему, заботилась о его здоровье. Теперь часто можно было увидеть на балконе Боцмана стираное белье или Маринины руки, развешивавшие его рубашки в любую погоду. Но однажды эта забота переросла Володино терпение.
Марина настояла лечь ему в больницу, не знаю с чем. Боцман в больницу лег, неудачно прооперировался и у них закончились мирные отношения. Володька, видимо, лечился без охоты, просто уступил Марине, а операция, которая плохо отразилась на его самочувствии, убила последние искры симпатии к женщине. Обо всем этом я узнала позже. Просто с появлением Марины мы стали редко видеться. Он, как человек семейный, перестал ходить по соседям и больше пропадал дома.
В тот вечер я пошла к ним, и Марина накормила меня картошкой. Мы немного поболтали.
Когда было уже поздно, в тишине полночи я услышала чей-то плач. Выглянула в общий коридор и увидела Марину. Она стояла, спрятав лицо в ладони, и рыдала. Надрывно, с обидой, как-то без сильного звука, но плечи ее колыхались, а спина согнулась от горя. Я затащила ее к себе. Успокоила, напоила кофе, оставила до утра.
Марина ушла от Боцмана. Он снова стал одинок. Возобновил свой прежний порядок – не убирать в доме, ходить по соседям, иногда пить водку с Токмаковым, валяться на собственном диване в позе Фавна среди беспорядка, что самолично развел, и кокетничать со всеми особами женского пола! На студии он появлялся с рюкзаком на плече, довольный, бодрый, свежий и какой-то задорный. Марину он не замечал. Не здоровался с нею. Увидев, мог отвернуться, если она подходила близко.
Холостой Боцман стал дружить с буфетчицей Люсей, которую все побаивались за беспардонность поведения. Она могла говорить, что хотела и кому хотела! Кофе на студии пили все – от директора до рабочего. И она, царица студийного буфета, варившая изумительный ячменный кофе, имела негласные бескрайние права! Люсю отличала справедливость. Ей было плевать на мнения, она считалась только со своими ощущениями. Если Люся решила, что человек нуждается во внимании, она это внимание оказывала, даже, если еще вчера этого человека не замечала!
Люся имела привычку громко орать на всех по утрам. Из-за чашек. Народ уносил чашки с собой в главный студийный коридор - для кофе с сигаретой, или растаскивал по кабинетам - для решения производственных задач. Озабоченные студийцы частенько забывали возвращать тару в буфет, и Люсе приходилось бегать по всей студии и собирать чашки. Это было ежедневное священное действие – Люся с подносом по коридорам, кабинетам и цехам, с гневным лицом и матом в адрес тех, кто пытался оправдаться. Лучше было молчать!
Ароматы свежих булочек, очередь у буфетной стойки по утрам, вкусные котлетки и Люся в белом чепце на химической завивке, в чистом фартучке дополнились Боцманом. Вовик стоял там как часовой, если был свободен от работы.
Из-за того, что мы были его соседями, Люся к нам ко всем переменилась. Теперь я и Валюшка, Гавриленковы, Вадик, Андрей Иваныч, которого она откровенно продолжала недолюбливать, и все, кто жил в нашем доме на Чайной горке, пользовались правом забирать чашку с собой, брать кофе в долг и даже без очереди. Взамен Люся доверительно расспрашивала о Володе и нашей соседской жизни. Она знала все подробности: кто у кого вчера был в гостях, с кем Володя ужинал и смотрел телевизор, когда у кого день рождения, к кому приехали родственники отдыхать и прочую чепуху. Андрей Иваныча это бесило. Он не мог терпеть Люсю, потому что считал ее сплетницей. Она же при его имени фыркала и дергала плечом, показывая тем, как его не переносит.
Марина переживала. А Люся к Боцману не переезжала. Он жил холостяком. Каждый вечер Боцман дозором обходил всех соседей в доме и помогал тем, кто нуждался: мужикам – советом, девчатам - нож поточить, диван подвинуть или шкаф, гвоздь забить, тяжесть поднять. И всегда его кто-нибудь оставлял на ужин и подносил рюмку! Но пятницу, дело святое, Боцман проводил в компании Вадюши Токмакова. Они пили водку. Жарили к ней яичницу. Философствовали на разные темы. Молчали, наслаждались тишиной вдвоем. Они восседали на токмаковском диване, как Диогены в бочке.
Вадик – человек совестливый, мучился ею после пятницы. И по субботам занимался уборкой дома. Мыл полы, посуду, драил люстру. Обычная субботняя картина – это Вадик, стоящий на стуле и протирающий люстру! Он раскаивался всем, кто заходил к нему, делился о состоянии организма после пятницы, жаловался, что опять пришлось генералить…
Однако пятницу у Боцмана в принципе не рассматривал! Категорически. Тот жил в хламе. А Вадик, как эстет, не переносил грязи и бардака. Боцман даже ел за столом, на котором могли тут же валяться чьи-то туфли, принесенные для ремонта, деревянные корабли, готовые и начатые, детали от разобранного телевизора, грязные тряпки, которыми он что-то протирал, немытые с давних пор тарелки и кружки… Комната его напоминала гору ненужных вещей, скинутых как на свалку. И в этом во всем важно возлежал Володя на своем продавленном диване. Также лежа, он общался со всеми, кто к нему заходил. Если приносили вещи на ремонт, то он, не меняя своей диванной позы, мог вяло махнуть рукой в сторону стола и сказать: - Оставь там! Посмотрю.
В субботу, в день раскаяния Токмакова, Боцман заходил к нему на минутку. Осматривал его порядок, помытые полы, отказывался от чая, и всегда с презрением кидал Вадику: - Чистоплюй! – смачно плевал в перспективу: - Тьфу!
А затем с тяжелым лицом отправлялся в свой соседский дозор. И так до следующей пятницы.
Однажды летом в выходной день Володя зашел на общую кухню, где как раз были все дамы нашего этажа и готовили обеды. Ничего не говоря, он с грохотом опустил на стол огромную камбалу! Конечно, вскрикнули все! От неожиданности. Володя получил удовольствие от шума и, пыхтя, удалился. С лестницы донеслось:
- Буду на ужин!
Ближе к вечеру Иринка Гавриленкова сама справилась с камбалой, разделала ее и пожарила. Мы только присутствовали. Боцман явился после приглашения, с бутылкой вина. Гуляли до рассвета! Стол накрыли прямо на кухне и были все соседи…
В другой раз он притаскивал то большое ведро моллюсков, то омаров или катрана, черноморскую акулу. Боцман любил такие посиделки. А мы любили его.
Но Люся не одобряла его щедрости. И невзлюбила Токмакова. Вадика у себя в буфете она перестала обслуживать. Тот смиренно принял это как факт. Он вообще по природе был незлобив. И мы стали покупать ему кофе будто себе. Люся раскусила этот маневр. И взяла за привычку спрашивать соседей: - Токмакову?
Вадик только вздыхал. И стал варить кофе дома. Жидкий и невкусный - поделилась Ирина. Однажды я пришла к нему за чем-то по-соседски и решила научить его правильно готовить кофе. Вадик на это сказал в своей философической манере, спокойно и мирно:
- Не Бог весть, какая нужность, Инусь. Обойдусь тем, какой есть. Не суетись, Инуся! Брось. – И даже махнул рукой. Он ко всем обращался уменьшительно-ласкательно и в добром тоне.
- Лучше садись. Расскажи, как живешь. Может, помочь надо. Ты говори, если что! – ласково, по-братски Вадик усаживал меня на диван.
- Я тебя сейчас угощу как раз кофе. Говорят, что отвратительно, но, знаешь, кому как – меня устраивает… - И Вадик смотрел такими ласковыми глазами, что и на самом деле думалось «ерунда»!
И в этом был весь Вадик! Только он отличался среди нас такой убийственной снисходительностью ко всему! О чем бы не шла речь…
Вот только отъезд Боцмана он не перенес. Затосковал. И так сильно, что мы боялись – сопьется.
А вышло вот как. Люся купила дачку под Симферополем. У кого-то из студийных. Домик и небольшой садик на шести сотках. Кто-то сказал, что там рос крыжовник под окном. Шикарный, вкусный сорт! Люся решила, что Володю необходимо лечить свежим воздухом и крыжовником. Тем более, что Боцман все больше жаловался на непонятные боли в животе, что остались после операции, на которую когда-то его уговорила Марина. Он все чаще вспоминал ее, ругал «глупой женщиной», а себя обзывал «ослом старым». Так и говорил: - Осёл старый! – и дальше что-нибудь про операцию, которую так и не простил Марине.
Ранним утром августа какие-то люди грузили вещами машину. Мы даже не поняли, что это Боцман уезжал. Он ходил несколько вечеров по всем и говорил о Люсиной даче, но никто и не подумал, что он поедет туда жить.
Когда вечером того же дня Вадик зашел ко мне с потерянным лицом, я решила, что у него болит голова или что-то другое.
- Водка есть? – жалобно спросил Вадик.
- Здрасьте. – Я удивилась. – У Боцмана спроси.
- Нет его! – тихо и печально откликнулся Вадик.
- Где же он?
- Уехал Боцман.
- Куда?
- Под Симферополь.
Тут уже я просто не нашлась что сказать! Боцман дальше Алушты не уезжал. Он даже в Ригу, в родной город, не ездил по отпускам с тех пор, как стал жить в Крыму.
- Да, вот так! – развел руками Вадик.
- Вадик, пройди, сядь и объясни, что случилось!
- Да я и сам толком не знаю. Люся купила дачу, кажется, у Смирновой. Перевезла туда Боцмана. Не пойму зачем. Собирается ремонт у него делать. А сегодня как раз пятница! – Вадик смотрел грустными глазами в телевизор, мимо меня.
Водку принесла ему Валюшка. Он ушел к себе, унося драгоценную находку с таким тяжелым вздохом, что мы решили поговорить с Люсей.
В субботу после похода на рынок я заглянула к Вадику. Дверь была открыта. Вадик спал. Не убранный стол, в окурках и объедках. Затоптанные полы. Настежь распахнутые окна. Полный хаос… В воскресенье было тоже самое.
В понедельник Люся, протирая буфетную посуду, сказала:
- А ничего страшного! Володька там балдеет! Что ему – воздух, крыжовник, огурцы с грядки!
- Девчата, не беспокойтесь! – добавила она примирительно и улыбнулось как-то деловито. Стало не по себе…
Больше мы Боцмана не видели. В его комнате какое-то время жил Люсин сын с молодой супругой, а потом они продали комнату Боцмана. Новые хозяева стали сдавать ее отдыхающим.