3
Любопытство оказалось сильнее чувства тревоги и жажды. Я не ожидал, что из сумы на меня выскочит клубок потревоженных змей, но ее кожаные края раскрывал с опаской.
В чистую холстину была завернута краюха хлеба. Я догадался об этом сразу. Хлеб был похож на мой любимый ржаной, но пористей и по форме плоский. Какой-то ключик повернулся у меня за плечами, и я облегченно их расправил. Хлеб был мягкий, максимум двух-трехдневный свежести. Это могло означать только одно: цивилизация, люди — где-то рядом. Неизвестно, куда вынесет меня кривая этого приключения, но шанс на выживание резко повысился.
Я отщипнул немного от хлеба. Недосол, но вкусно. Настоящий, живой хлеб! Голод не доставал, поэтому я решил не злоупотреблять и растянуть хлебную пайку на возможно более продолжительное время.
Следующим извлеченным предметом оказался кошель из черной замши. Края его были схвачены обметочным швом тоненькой кожаной полоской. А внутри размещались инструменты, которыми такие обметочные швы, видимо, делались: пять иголок из полированной кости и шило из металла с деревянной ручкой. Я сравнил металл шила с металлом пряжки. Страна серебра? Эльдорадо? Где у нас делают шило из серебра? Фигурная ручка явно не знала механической обработки, а вот сама игла была сделано так искусно, что исключить заводское производство я бы не рискнул. Хотя соседство этого шила с костяными иглами смущало. Я еще не пускал в сознание мысль, что выше забытой богом, примитивной деревушки на краю света мне здесь ничего не светит, но душа уже огорченно переживала эту догадку.
Помимо игл и шила в кошеле оказались туго смотанные нитки. Хотелось думать, что из полимера, но, похоже, все-таки из животных жил. Север Австралии все-таки в субтропиках или нет?
Клинок в кожаных ножнах я выловил взглядом еще тогда, когда доставал кошель. Это было настоящее, серьезное оружие. Что-то среднее между кинжалом и мечом. Даже, пожалуй, небольшой меч. Размером чуть меньше локтя, он был достаточно увесистым, но идеальным как оружие. Я не удержался и, как подросток, поразмахивал им направо-налево. Для среднего мужчины с навыками он, наверно, был очень комфортен: в этом металле не было неповоротливости, неуклюжести. Просто выверенный инструмент для убийства — ни добавить, ни отнять. О холодном оружии я знал лишь постольку, поскольку время от времени мылся в спортивном комплексе в одном душе с фектовальщиком, но тут мышечная память мне подсказала, что рука хорошо знает эту игрушку. Волной хлынуло в мозг понимание, насколько важна виртуозность во владении таким совершенным клинком — все эти батманы, отбивы подстановкой, отбивы уступающие, выпады и ремизы… Что там еще удержалось у меня в памяти?
Я рассмотрел меч внимательней. Клинок — кованое отполированное железо. Несколько глубоких зазубрин. Явно не о кости баранов. Металл получил боевые шрамы в каких-то отчаянных отбивах отведением. Или выпадах? Обе стороны хорошо заточены. Посередине, как положено, желоб. Серебряная рукоятка меня уже не удивила. Но удивила тщательность ее изготовления: на эфесе роль верхней гарды брало на себя сферическое утолщение, в нем с тыльной стороны была сделана емкость, заполненная, видимо, свинцом. Причем емкость была продумана так, что свинец в принципе не мог выскочить из нее. Понятно: оружие балансировали, выверяя граммы. От меча веяло архаикой, позавчерашней древностью. Сочетание совершенства конструкции меча и его явной древности удивляло. Древность ассоциируется с примитивностью. А меч был древним, но совершенным. Значит, это была нужная вещь, из разряда must be, решил я. Довели же мы форму ложек-вилок до совершенства, дальше которого двигаться невозможно.
Я попробовал сбрить волос с предплечья. Нет, не берет. Меч острый, но все-таки не бритва.
Засунув оружие в ножны, я отложил его в сторону и достал из сумы его небольшой аналог — нож. Хороший, дельный, правильный, с деревянной рукояткой опять же ручной работы. Аборигены явно знали приемы воронения стали. Заточенный край ножа хищно поблескивал, а остальная его поверхность была затянута благородной патиной темного окисла. Вот это орудие с волосом на руке справилось. Я с вожделением опять подумал о воде. Как только доберусь — побреюсь. Даже без пены и мыла.
В кисете из рыжей замши был небольшой камень, металлический стержень какая-то пакля. Я сразу понял — зажигалка. Которой я совершенно не умею пользоваться. Опять всколыхнулись нехорошие предчувствия относительно времени, в котором обреталось мое новое тело. По-моему, зажигалками уже пользуются даже потерянные племена в недрах Африки.
Но углубляться в эти предчувствия мне не пришлось.
Среда вокруг меня была, в общем, пасторальной. Солнечные лучи мощным потоком пробивали листву леса, дружественно шелестевшую под легким ветерком, вокруг меня по земле приветливо ползали световые пятна. Даже чистый лесной воздух, казалось, был напоен негой и доброжелательностью лично ко мне.
В этот мой мирный мирок вполз вой. Точно не волчий, если, конечно, натуральный волчий вой похож на то, что мне приходилось слышать в голливудских фильмах. Скорее рык. Протяжный, с холодящим душу подъемом в конце. Источник этого рыка был где-то в глубине леса, но в нем было столько агрессии, что вся пасторальность моей локации мгновенно куда-то исчезла, будто кто-то невидимый сдернул покрывало с леса. Даже в солнечных лучах засветился ультрафиолет, а в тени под папоротником зашевелились черные тени.
Я вскинул голову в ожидании повторения. Лес тихо оторопело шелестел.
Я начал медленно складывать извлеченную из сумы утварь обратно. Двигался медленно, плавно, словно опасаясь привлечь внимание неведомого ревущего зверя.
И вдруг треск ломаемого молодняка, сопение и какой-то истошный стон раздались чуть ли не за спиной у меня. Совершенно внезапно, будто метеорит упал с неба. Я метнулся вперед, споткнулся о суму, упал, схватил ее рукой и бросился бежать в сторону оврага.