В дневниках её найдут только то, что она хотела бы оставить. В них не будет ни капли сожаления, раскаяния, чувства вины. Она умолчит обо всех кошмарах, что заставляли её жить в одиночестве. О том, как она засыпала только после ощущения холодной тяжести под подушкой, но только до следующего кошмара.
В каждой строке, оставленной её почерком, будут гордость и бесконечная радость за близких, которым она смогла помочь. Каждым словом, как шагом, прокладывала она путь своим родным в беззаботное будущее без неё.
Каждым словом, как шагом, она прокладывала путь к той ночи, когда её руки наконец отпустят ту холодную тяжесть, оставив её под подушкой. О которой потом будут рассказывать, как о её любви к "киношной жизни". Так и будут говорить: она так любила представлять, что её жизнь это кино, что даже приобрела себе Кольт 1911, ей жутко нравилось, как звучит слово "кольт".
Конечно, она любила жить как в кино. Она и жила. Под страхом в любой момент сдаться, она продолжала делать все, чтобы уберечь семью от бедности, нужды и грязи, по которой она плыла. Грязи, крови и пота.
Она знала, что у неё нет права жалеть о сделанном. Пожалей она хоть на долю, лишилась бы уверенности, то есть всего. И знала она также, что за сожаления расплатятся все, кто ей дорог. Поэтому в ночь, когда она разжала пальцы, сжимавшие Кольт 1911, она знала, что расплатиться за все пора. И знала, что ей нечего бояться - она расплатится одна. Только та, кто виноват. Ни сожалений, ни страха не было. Единственное, что она могла подумать в тот момент, когда дверь её дома слетела с петель, она сделала все, теперь она свободна. Даже думала она "по-киношному".
Её семья так и не узнает, на скольких бедах построено их благополучие. Они не испортили себе карму, за это она сама рассчиталась. И рада этому. Она не сожалела, чтобы им не пришлось.
Что если это будет правдой... Это будет правдой.