Троих я считаю великими русскими писателями второй половины XX века: Михаила Анчарова, Юрия коваля и Виктора Конецкого. Слог их таков, что неважно о чём они пишут, всё читается с удовольствием. Я бы читал с наслаждением любой их текст, даже если бы это была инструкция к стиральной машине. Читаешь строку за строкой, и словно пьёшь ароматный выдержанный напиток с нотками радости и грусти, мудрости и шутовства. А какое послевкусие!
Сегодня всю советскую и литературу, и культуру выставляют в каком-то ужасном виде политических агиток, комиссаров-цензоров и худсоветов, состоящих из недалёких и злых людей. А это не так.
Охаянный и осмеянный соцреализм сегодня внимательно изучается специалистами в Германии, Франции, Англии, Швейцарии, США. В Германии проходили специальные конференции по изучению метода.
Максим Горький так определял: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он, сообразно непрерывному росту его потребностей, хочет обрабатывать всю, как прекрасное жилище человечества, объединённого в одну семью».
Скажите, что здесь неправильно, что не так?
Советская литература была многогранна и приветствовала талант. В ней были все жанры. Но, уровень писательского мастерства таков, что не поворачивается язык назвать «Собачье сердце» Булгакова просто фантастикой, а «Дом скитальцев» Мирера банальным ужастиком.
Книгу Анчарова «Прыгай, старик, прыгай!» я впервые спокойно прочитал в журнале «Студенческий меридиан». Уже первые строки захватывают внимание. Шесть человек направляются к городу. Но, они не просто идут или бегут, они играют в чехарду. Пятеро помоложе, потом выясняется, что это водолазы. А вот шестой в возрасте. Он уже устал, и это ему кричат: «Прыгай, старик, прыгай».
Старик – следователь Громобоев, прибывший в город для распутывания дела. Почему-то ветер всё время уносит его шляпу. Почему? Мы узнаем. Ещё узнаем, почему рабочие на стройке стали прекращать работу с двенадцати до часу. Работали на час дольше, а вот в это время старались не шуметь. Минога пояснила: «В это время Громобоев спит».
Книга полна не просто красивых фраз. Каждая строка учит нас жизни. Вкусный кусочек изумительного текста приносит с собой в организм нужный для души витамины.
Поэтому просто цитаты, без комментариев.
«Директор ошибался. Ничего нельзя начать с нуля. Потому что даже если построить завод в пустыне, то работать на нём будут люди. И хочешь не хочешь, придётся применяться к их возможностям и способностям. Хочешь не хочешь».
«Есть розы под названием «Слава мира». Ольга Берггольц их описывала.
А как вычислить славу мира?
Это всё равно что слепить в реторте любовь. В реторте любовь можно только уничтожить.
Учёных всё больше — любви всё меньше. Любовь от изучения гибнет. Это её свойство».
«Все по совету Горького так боятся оскорбить людей жалостью и так упорно с ней борются, что все и забыли, как она выглядит.
Нет слов, жалость, как и всё другое, может быть оскорбительна. Но этот вид оскорбления мы кое-как перенесём — будьте добры, оскорбляйте нас жалостью.
Жалость от слова «жалеть», а «жалеть» и «любить» в деревнях синонимы. Город об этом забыл и ещё не очень вспомнил. А Москва вообще слезам не верит».
«Отличница Люся рыдала второй день подряд. Она не хотела уезжать из городка. А уезжать надо было. Так полагалось для развития. Сначала выделиться среди других в отличники учёбы, потом — в передовики производства, потом — в столичный институт для развития, потом… Потом голова кружилась, и мысленный взор блуждал среди гарнитуров, холодильников, «Жигулей» и свадьбы в ресторане первого разряда, где родители мужа смотрят на неё влюбленно, а молодой муж выясняет отношения с её бывшими ухажёрами, и их разнимают потные гардеробщики. Дальше возникал розовый туман, в который надо было вырваться из здешней жизни.
А зачем вырываться, Люся не знала, и почему нельзя вырываться, не сходя с места, Люся тоже не знала, и чем вырванная жизнь лучше невырванной и укоренившейся, Люся тоже не знала, но она знала, что дети должны жить лучше родителей, и если родители жили так, то дети должны жить этак».
«— Вы не разные, — сказал Громобоев, — просто Володин перепутал эталон с идеалом. Он думает, что стремится к идеалу, а внедряет эталон.
— А в чём разница?
— За эталоном надо лететь куда-то в другое место или привозить его откуда-то, а идеал надо выращивать, где сам живёшь».
«Герр Зибель вёл тогда сложную игру, но с герром Зибелем произошёл конфуз. Он не поверил, что вызвал взрыв, и потому не узнал его в лицо.
Потому что Россия очень талантлива, и её взрыв непохож на визгливую, но иссякающую истерику, её изрыв долгий и неодолимый».
«Провожали Громобоева и Миногу.
- Кто вы такие? — спросили их напрямик. — Может, разведчики?
— Нет.
— Может, вы старые боги?
— Нет.
— Может, вы пришельцы?
— Нет.
— А кто же вы?
— Мы — это вы.
— Непонятно. Оставайтесь. Жили бы здесь…
— Мы придём, когда вы поймёте…»
«И последнее.
Незадолго до их ухода из города на месте костра на берегу реки расцвёл невиданной красоты огромный цветок.
Город бегал его смотреть в нерабочее время. И, не ожидая зимы, его накрыли оранжереей.
Приехала комиссия, вызванная учителем ботаники, но определить, что за цветок, не смогла. В справочниках его не оказалось. Хотели было срезать его, чтобы изучить, но городские хулиганы не дали.
Сказали, что «начистят хлебало каждому, кто подойдёт к цветку ближе чем на четыре лаптя».
Изумительный мир, где хулиганы защищают природу от учёных.
Об Анчарове надо рассказывать отдельно. Он прошёл войну писал песни, книги, сценарии. Он был автором первых советских телесериалов.
Бери с него пример, не тормози. Прыгай, старик, прыгай.