Тем, кто бывал в Моздоке в конце девяностых - начале двухтысячных не нужно рассказывать что такое и где находятся «Пеньки». Этот грязный сарайчик на окраине славного, но не лестно воспетого Пушкиным города манил к себе всех возвращавшихся или просто на время вырвавшихся из объятий «Пластилиновой республики» (так между собой называли Чечню за грязь, которая прилипала к обуви как коричневый пластилин. Всасывала всё. Могла оторвать подошву у берец.)
Данное заведение было прозвано «Пеньками» из-за, собственно говоря, дубовых пеньков разного калибра, которые изображали из себя стулья и столы. На которых и, среди которых, вырвавшийся из опостылевшей действительности воин вкушал божественный (не вру, лучшего в жизни не ел.) свиной (!) шашлык. Яство подавалось на пластиковой тарелке, присыпанное луком, политое каким - то обалденным соусом местного разлива.
Куски свинины размером с кулак источали божественный запах, и были так душевно приготовлены на огромных шампурах, что таяли во рту. Сами понимаете, такое блюдо не запить вкуснейшей осетинской водочкой или купленным у предприимчивых Моздокских бабок на рынке винищем разбавленным водой и настоянном на карбиде или табаке было бы преступлением против собственной совести.
Вкушавшие мирно складировали свои пулемётики и автоматики в углу или прислонив их к пеньку назначенному столом отдавались блаженству пожирания мяса. Вованы (Внутренние войска) и Федералы (Мин. обороны), менты и Фэйсы (ФСБ), все были в «Пеньках» братьями. Не описать того чувства, когда воин, нахлебавшийся по горло ежеминутно окружавшей его дряни, пересекал порог этого богоугодного заведения. Это как окончание жестко соблюдаемого и затянувшегося религиозного поста. Даже свет в «Пеньках» был светлее, воздух свободы гуще и пьянее, грязное обмундирование чище, неотмываемые от копоти и саляры ручищи - стерильны как у хирурга. «Пеньки» возвращали сознание того, что жизнь прекрасна и удивительна, но как и всё - не без изъяна.
Расслабившийся воин-контрактник изрядно вкусил мясца, запил его от души, и прибывал в настроении благостном. Как ему казалось в эту минуту, он любил всё человечество (ту его часть присутствовавшую в «Пеньках» на тот момент - точно).
В душевном порыве солдат решил захватить с собой кусочки хорошо прожаренного и благоухающего счастья для своих «братанов» безвылазно месящих пластилин.
Обратившись в амбразуру, из которой замотанная в нежно грязный, с белыми вкраплениями халат тётя непонятного возраста выдавала блюда, попросил пакет. Ну, то есть целлофановый такой пакетик, куда всё заготовленное им для товарищей могло быть уютно и заботливо уложено. За спиной у тёти на гвозде их висело великое множество.
-Пакетов нет, - сообщила тётя, еще не понимая всей каверзности своего ответа.
-Дай пакет,- раздражаясь и глядя на безвольно висящие на гвозде пакетики молвил наш заботливый друг.
-Пакетов нет.
Красные глаза воина налились праведным гневом.
-Дай пакет!
-Пакетов нет!
Просунутый в амбразуру ствол автомата ввёл тётю в лёгкое замешательство и вогнал в слёзы.
-Пакетов нет, - плача выдавливала из себя она.
Воин снял автомат с предохранителя, загнал патрон в патронник.
Привыкшие ко всему присутствовавшие рядом служивые люди не стали дожидаться прогнозируемой развязки. Ловко сбив с ног пьяненького контрактника, несколько раз отрезвляюще съездив ему в личико кулачком видавший виды сто килограммовый пехотный старлей, откинул в сторону выбитый из рук автомат и уже нежно прижимал к груди пьяно плачущего в кровавых соплях бойца.
-Чего она, с..сука, пакетов нет, а их там б.. до х.., сука, б.., - доверительно, как маме, повествовал обиженно всхлипывая воин.
-Нет пакетов,- ревя и вытирая сопли грязным рукавом, упорствовала повелительница пластиковых тарелок.
-А это что? Указывая грязным пальчиком вопросил поверженный.
-Это кулькииии!! И снова слёзы.
Велик и могуч русский язык. Одна вещь, а названий много. Разобрались. Через несколько минут извиняясь и обтирая об тётю слёзы перемешанные с кровавыми соплями, воин прижимал её к себе. Нежно, как младшую сестру, гладя по голове.
А тётя…проревевшись как белуга, прижавшись щекой к грязному бушлату, глядя размазанными глазами на внезапно ставших ей родными совершенно чужих людей, она стала похожа на успокоившегося после истерики ребенка на руках матери.
Гармония вернулась в мир. Как всегда через слёзы, кровь и сопли.