Продолжение романа "Где-то рядом, по соседству", предыдущую часть можно почитать тут.
Письма эти, целая подборка, которые я в детстве маме писала, я и нашла у себя под дверью. Вообще, у меня как-то четко разделилось: все, что до колонии, было детством, а потом, после того мрачного 9 июня, наступила взрослая жизнь, серединки мне не досталось. Теперь моя жизнь была взрослая-превзрослая, Соне было уже три года, мы только что прошли с ней очередной медосмотр в поликлинике и возвращались домой. Соня кисла и ныла, то ли после прививки, то ли потому, что ей уже пора было есть и спать. Дочь то просилась на ручки, то, наоборот – опустить ее на землю. То она хотела пить, то писать, в общем, типичный ребенок, который не слишком хорошо себя чувствует и устал.
Вот ведь интересно как с детьми, думала я, завозя в коридор квартиры коляску и одной рукой придерживая рвущуюся домой Соню за капюшон крутки. На улице был апрель, весна была бурная, дружная и, как я не старалась катить коляску строго по тротуару, все равно колеса нацепляли земли и притащили всю эту гадость в коридор. Надо будет уложить Соню и протереть тут все от грязи, думала я, высаживая ребенка и закрывая входную дверь, одновременно пытаясь не испачкать ботинки.
Вот в этот момент я увидела пакет, завернутый в старинную оберточную бумагу и перетянутый шпагатом. Судя по отметкам, «Экспресс-почта России» доставила. Три квартиры, в том числе и наша с мужем, были отгорожены общей дверью от лифтового холла. Так вот, стопка писем была именно под дверью квартиры, то есть кто-то проник в наш закрытый отсек. Мне стало страшно: кто это мог быть? Когда мы уходили в поликлинику, под дверью ничего не было. Я позвонила в квартиры соседям – мне никто не открыл. Я была напугана, но и заинтригована. Позвонила соседу на мобильный, он обычно на работу чуть позже обычного уходит. Он подтвердил, что пустил в наш отсек курьера, тот положил посылку под дверь и сосед запер за ним дверь. Уже легче.
Брать или не брать пакет? Мало ли что там внутри, вдруг гадость какая-то, у меня нет никого, кроме сестры, а она вряд ли будет слать мне посылки. Я покрутила сверток в руках, даже понюхала его украдкой. Ничем не пахнет, легкий разве что запах бумаги и чего-то такого, ароматического. Знакомый ужасно запах, но не могу понять что это. Заволновалась я ужасно в этот момент. Почему – не понимаю. Такое ощущение, что именно запах меня так взбудоражил. Ладно, разберемся. Я открыла дверь и вошла в квартиру, толкая перед собой коляску и одновременно ловя дочь, которая норовила сбежать.
Высаженная из коляски Соня перестала канючить и пошла в комнату, откуда немедленно донеслись радостные возгласы – это Соня встретилась с любимыми игрушками. Я занесла пакет на кухню, положила его на подоконник и решила заняться им после того, как покормлю дочь и уложу ее, в те самые мои законные полтора-два часа личного времени. Соня, как назло, капризничала, то не хотела суп, то требовала не черного хлеба, а белого, то роняла ложку, которую каждый раз приходилось мыть. В общем, провозились мы с едой так долго, что она заснула у меня прямо на руках, пока я ее умывала после еды. Мой маленький заяц, уронила голову мне на плечо и как выключили ее: щеки румяные, ресницы такие длинные, что аж тени на щеках, на указательном пальце крошка от хлеба. Я аккуратно сняла крошку губами – чтобы помыть еще и пальчики, мне надо было бы снять дочь с рук, тогда бы она точно проснулась. От маленькой ладошки пахнуло Сонькиным запахом, мятой и карамельками, и немножко супом, сердце у меня аж зашлось от любви и нежности.
Наконец, я добралась до пакета. Это были мои письма маме. Те самые. Которые я отправляла ей с беспомощным адресом «Нетудайка, Светлане Ивановой, главпочтамт, до востребования», которые улетали безответно в белый свет как в копеечку… Наверное, это очень маленький город, раз с таким адресом они находили ее. Ну, или мама моя была там хорошо известна. Раньше я была абсолютно уверена, что они не попадали ей в руки. Потому, что если верить в то, что она их получала, тогда придется признать, что она нас с Ариной не любила. Ибо читать то, что я писала ей, и не приезжать, не пытаться нас спасти…. Нет, для этого надо иметь каменное сердце! Такого просто не могло быть. Могло-не могло, но они тут, вот они, передо мной, эти письма. Или, может, их кто-то перехватывал, почтальон, например, и теперь будет меня шантажировать всей это гадостью, что была в моей жизни? Брр, только не это!
Нет, все-таки, думаю, это мама. И она так просит у меня о помощи. Но как же мне ее найти? У меня нет ничего, кроме адреса бабушки в Тишинске. Не вернется же она в ТУ квартиру… Хотя, ну-ка, посмотрю… На посылке обратный адрес бабушкин, значит, мама там, в ее квартире. Надо же!
Кстати, это, наверное, смешно и странно, но я до сих пор не задавалась вопросом – а кому досталась ТА квартира, где все произошло? И куда делись все вещи, которые в ней были? Нас вывели тогда с Кариной в домашней одежде, мы даже не взяли с собой ничего – не в том состоянии были, чтобы собираться. Мы ушли из дома в тюрьму, чтобы, наверное, никогда назад, в ТОТ дом, не вернуться. С учетом того, что нас никто не навещал, то и вопросы было задавать некому. Может, Карина что-то про это знает? Иногда я жалею, что между нами прервана связь. В моей жизни есть такие темы, на которые я могу поговорить только с ней.
Насколько же разными бывают семьи! Я вспомнила, как приняла участие в съемках передачи вместе с семьей Кирилла. Это был какой-то аналог федеральной «Пока все дома», но на местный манер. Регионалная ТВ-компания заинтересовалась, естественно, прежде всего, Дмитрием Петровичем – местной знаменитостью. Ну, и за компанию – его семьей, женой, сыном и женой сына, то есть, мною. Мы сидели на веранде загородного дома родителей мужа, чинно пили чай и беседовали, отвечая на вопросы журналиста, стараясь не оглядываться на камеры, как нам было велено. Вернее, беседовали, в основном, свекор со свекровью, рассказывали о семье, о предках Дмитрия Петровича. Свекор отвечал на вопросы о своей работе, о науке, о перспективах экономики – региона, страны и мира в целом.
Я слушала разговор вполуха. Во-первых, я мало что понимала в том, что говорил Дмитрий Петрович, чем-то его рассказ был похож на те передачи по «Дискавери», которые все время смотрела мама: все слова вроде русские, знакомые, а сложить все вместе – ничего не понятно. Во-вторых, я была занята Соней, чтобы она не плакала и не мешала съемке. В-третьих, думала о том, что я ничего не знаю о своих предках. Вроде бы не сирота, не подкидыш. И, тем не менее, человек без корней и прошлого. Папины родители отказались от нас еще тогда, когда отца не стало. Да и до этого не баловали нас рассказами о наших предках. Маме всегда было не до разговоров, она стирала, убирала, плакала после конфликтов с отцом. Вот все, что я помню про свою семью. Ну, если только еще про ад, который нам устроил отец после исчезновения матери. Вот его я помню в деталях. Хотя именно эту часть своей жизни я хотела бы забыть. И последнее время у меня все чаще удается закрыть туда дверь.
Надо поговорить с Кириллом, обязательно, после того, как уйдут телевизионщики, думала я, пока кормила дочь фруктово-овощным пюре. Соню мы будем растить совсем по-другому. Сейчас она еще маленькая, ей про свой род неинтересно пока знать. Но когда она подрастет, я все сделаю, чтобы она не была таким перекати-полем, как я. Она будет знать своих предков, свои корни, все фамильные истории и предания. Разумеется, про свою неудалую жизнь я ей рассказывать не буду, размышляла я, вытирая уголки рта дочери от оранжевых морковных потеков, скорректирую эту часть своей биографии. Пусть она живет с ощущением, что позади нее – славное прошлое достойных предков. А моя грязь останется со мной. Придумаю что-нибудь в бабушкином стиле, про Крайний Север и погибшего летчика-героя.
Продолжение вот здесь