С рассветом дождь перестал. Опушка леса и ржавое мокрое жнивье, где мы располагались на ночь, все было окутано осенним туманом. Мы выбрались на большак и спустились в лощину к небольшой березовой роще. За ней виднелись остатки хуторов, разбитая церковь и сады. У калитки палисадника я вижу нашего майора Тарутина, который, улыбаясь, приветствует нас и машет вслед рукой.
- Товарищ майор! - кричу я ему, - зайдите сегодня на полевую почту, там для вас письмо лежит, говорят от матери из дома!
Обрадованный, он весело крикнул что-то в ответ, но в эту минуту отчаянный свист снаряда заглушил его голос, и мы неожиданно оказались в зоне сильнейшего артиллерийского обстрела. Все бросились врассыпную, кто куда, припадая к земле. Снаряды рвались и справа, и слева, и впереди, брызгая осколками, вырывая с корнем деревья, засыпая нас листьями и песком.
- Пропали! - слышу я сдавленный голос бойца Петренко, который лежит метрах в двух в лесной канавке, прижавшись загорелым лицом к земле, весь окутанный пороховым дымом.
- Да, пропали, брат! - шепчу я про себя, припав к холодной траве. Долго длился этот жестокий обстрел, никто не думал уйти от сюда живым. И когда все стихло, мы скорее двинулись вперед. Навстречу нам медленно приближалась запряженная телега. Что-то недоброе почудилось мне. Я подбежала к повозке и отшатнулась. Покрытый шинелью лежал в телеге убитый майор Тарутин. Бледное, равнодушное солнце проглянуло из-за туч, и пожелтевшая листва берез осветилась всеми оттенками золота и багрянца...
Жизнь на фронте в условиях Второй Мировой войны являлось очень тяжелым бременем. Нельзя было чувствовать себя в полной безопасности, даже в нескольких десятков километров от передовой. И здесь дело не только в артиллерийских обстрелах и авионалетах. Противник частенько посылал разведчиков в тыл советских войск. Как говорят фронтовики, постоянное напряжение сильно сказывается на личности и ломает психику.