Я сидел в душном кабинете и разглядывал стены, увешанные дипломами, восхвалявшими Усикова Валентина Петровича. Давайте сократим его до УВП. Сам Усик восседал в кресле передо мной и перебирал какие-то бумаги. На нём еле держался тошный светло-коричневый костюм, пухлую шею душил зелёный галстук, а щёки свисали до воротничка рубашки и тянули за собой уголки рта. Выходило, что УВП всегда грустил. Редкие светлые брови всегда приподняты, на лысине гордо красуются три волосинки, держащиеся друг за друга, будто дети за мать при апокалипсисе – красавец. Но, кроме шуток, апокалипсис был. И развивался он у меня в голове...
Вскоре, психолог выложил передо мной картинки с кляксами. Рассматривая их, я пытался понять, на что они похожи. Постоянные мысли, которые явно были тогда не нужны, не прекращаясь лезли в голову. Сосредоточиться становилось всё труднее. Взглянув на моё лицо, полное великих дум, УВП нетерпеливо вздохнул и затарабанил по столу пальцами, что было довольно непрофессионально с его стороны. А хотя, за те деньги, которые я мог ему предоставить, он справлялся на отлично.
Проанализировав всё как следует, мой мозг сделал вывод – всё плохо. На той кляксе, где должна была быть бабочка, я увидел лицо Хозяйки. Узоры на предполагаемых крыльях – морщины и зубы, из которых торчит бумага, туловище – огромный крючковатый нос, усы – тонкие брови. Я сказал психологу об этом, но он лишь покачал головой.
И всё же в моём сердце теплилась вера в то, что я ещё не совсем выжил из ума. Я чувствовал уверенность в своих утверждениях, мне казалось, что я должен жить в мире реальности (но как же прельщал дух приключений). Я предан работе и, в принципе, не имею потребности в её смене. Если, конечно, я действительно работаю, а не валяюсь каждый день с четырёх до восьми в Узком переулке с расширенными зрачками и безумными выкриками несуществующему Лёхе.