Все мы знаем, что чистота речи – это одно из неизменных требований, предъявляемых к ней, наряду с ясностью, точностью, логичностью.
Чистая речь – это, прежде всего, речь без словесного мусора – без слов-паразитов.
Из своего социалистического детства запомнился мне образ нашей соседки – Людмилы Ивановны, дородной, яркой дамы, у которой словом-паразитом было вэта. Что означало или означала эта вэта, не знал никто, да и сама она, наверное, тоже. Все как-то привыкли к этой вэта, и никто особо не обращал на это слово внимание.
Это даже словом-то и нельзя было назвать и словом-паразитом тоже, это был какой-то «эксклюзив», производимый выдохом из мощной груди Людмилы Ивановны: она набирала воздух и «выдыхала» это слово, как отдаёт пары паровоз или как сильный морозный воздух врывается в приоткрытую дверь: в…э...т…а…
И человеком-то она была общительным, то есть ей общаться приходилось постоянно, и делала она это с удовольствием. Людмила Ивановна была из тех, кого все знали и с кем всегда все были в хороших отношениях, она и работником была хорошим, за что её как-то раз и премировали путёвкой в Германию, точнее в ГДР (в Германскую Демократическую Республику; тогда Германия состояла из двух частей, отгороженных друг от друга Берлинской стеной)…
В те времена перед поездкой за границу советские граждане проходили серьёзнейший инструктаж: не напиваться, не разглашать секретных сведений (на всякий случай – никаких не разглашать), не поддаваться на провокацию, одним словом, ни коим образом не посрамить репутацию советского человека).
На этих инструктажах запугивали тем, что везде могут быть шпионы, а в любой вещи (в шариковой ручке, в часах, нательных украшениях и т.п.) могут быть вмонтированы фотоаппараты, пишущие устройства. Был даже такой анекдот: В аэропорту какой-то страны горстку «наших» обступает толпа корреспондентов. Не дожидаясь от них вопросов (провокаций), один из приезжих, - наших русских работяг, вдруг хватает могучей ручищей кулон, болтавшийся на груди одной из иностранных корреспонденток, и громогласно в него, как в микрофон, вещает: «У нас всё хорошо! И вообще!... Союз нерушимый!!!»…
Мы отвлеклись от яркого образа Людмилы Ивановны. Так вот, наша уже общая знакомая, будучи в Германии, оказалась в продуктовом магазине, где, поражённая божьим чудом, насчитала 19 (!) сортов колбасы (в то время как у нас было только два: по 2 руб. 20 коп. – без жира и по 2 руб. 90 коп. – с жиром)…
Людмила Ивановна пребывала в состоянии эйфории, она была в колбасном раю, раздражающими аппетит зрелищными эффектами ароматами.
И в это прекрасное для неё время вдруг к ней подошёл немец с раскрытым наизготовку разговорником.
Взгляд его был устремлён на полную ладонь Людмилы Ивановны, которой она прикрывала себе рот (видимо, чтобы не закричать от восторга, так на неё подействовало колбасное изобилие).
Объектом внимания немца был перстень с камушком, сверкавший маленьким красным огоньком на полном пальце Людмилы Ивановны.
Резкий голос немца вернул её к действительности:
- Мадам, биттэ (пожалуйста) пррродайтэ пэрррстэн! – «прорычал» немец, не высовывая носа из разговорника.
Людмила Ивановна машинально бросила в сторону немца прилежно заученную на инструктаже фразу:
- Я в…е…т..а… советская женщина!.. - и продолжала поглощать глазами обилие колбас, наверное, она хотела вобрать в себя, сохранить «всё это», чтобы довести до родины.
Немец советская женщина понял, а вот вэта?.. Долго он бился в поисках этого слова в разговорнике…, так и не нашёл…
Конечно же, ни на письме, ни в разговоре не должно быть словесного мусора. Одно из требований, предъявляемых к речи, - это её чистота.
По приезде в Пермь Людмила Ивановна ещё долгое время была рассеяна, в разговоре, чаще, чем обычно вставляла свою вэта и без всякого повода или контекста вдруг замирала, блаженно закрывала глаза, и из её уст исходило: « Девятнадцать сортов колбасы…»
Любопытно, что о такого рода изобретателях много лет назад писал в своей работе «О языке» Максим Горький: «В поволжских городах засорение языка дрянными выдумками было одной из любимых забав гостинодворских купцов.
Зима, жить – скучно, торговля идет тихо, редкие покупатели обслуживаются приказчиками, хозяева устали играть в шашки, устали чай пить, беседовать не о чем. Но дар слова не утрачен.
И вот нижегородский купец Алябьев – «Торговля пенькой, лубком, рогожей» - развлекает скучающих соседей, именуя игру в шашки «баботия», дамку – «барерина», нужник – «вытри козе», т. е. ватерулозет. Или брал по две строчки старинной частушки и прилаживал к ним свои собственные измышления…
Хотя купечество за спиной Алябьева посмеивалось над ним – «паяц, кловун», - но к «творческим припадкам его относились весьма серьезно, чувствуя в них некий смысл[1]. Смысла, конечно, никакого в этих нововведениях не было, просто соседи побаивались игры буйного языка Алябьева, как бы не был он (язык) направлен в их сторону.
Далее Горький рассказывает, что словесным хламом обильно снабжали купцов и мещан странники по святым местам, блаженные дурачки, студенты «холодных вод».
Одним словом, словесный мусор этот наносился бездельем, «халявным» образом жизни и недоумием…
А сейчас? В наше время можно много встретить словесного мусора. Особенно много его на эстраде. Вот Глюкоза поёт: «Я буду вместо, вместо, вместо неё твоя невеста, веста, честное Ё». В одной радиопередаче как-то я слушала обсуждение этого песенного «шедевра»: среди обычного трёхголосья дикторов один из них по поводу этого творческого нововведения певицы недоумённо вопрошает: «А что такое честное ё?».
Можно набрать «целый букет» таких песен, непонятно - то ли звуки в них, то ли слова, если слова, то без всякого смысла: «Шина-шина-опа-шина-шина-на. Опа-шина-опа-шина-опа-шина-на». (Оказывается, песня о красивом женском имени Фаина, но об этом мы узнаём только из единственных присутствующих в песне слов, доступных до понимания, – «ах, какое имя – Фаина, Фаина»…
В глубочайших социальных событиях, развивающихся издревле и до наших дней, не должны бы иметь слова, лишенные смысла, - все они осмыслены правдой или ложью. Ложь и правда появились из одного источника: из общественных отношений»… - пишет М. Горький[2].
На мой взгляд, звуковые сплетения могут пригодиться для детских подвижных игр, дружных хоровых песен. Во времена моего детства была весёлая песенка, которую пели все вместе. Она называлась «Весёлые соседи». А припев был такой: «Тра-та-та! Тра-та-та! Мы везём с собой кота, чижика, собаку, Петьку-забияку (это петух), обезьянку, попугая, - вот компания какая!»…
Серьезнейшей ошибкой является употребление слов, имеющих определенное значение, в качестве слов-«паразитов». Такое в адвокатской речи, безусловно, недопустимо. Например, связка «как бы» имеет условное, подразумеваемое значение, употреблять её в конкретных случаях нельзя. В своем выступлении свидетельница употребила фразу: «Я как бы замужем», после чего потребовалось выяснять: что означает сие признание? Оказалось – ни к месту вставленное слово, злоупотреблением которого «страдает» данная особа, повергшее в сомнение законность брачного союза… В результате - пустая трата судейского времени, конфуз, а если принять во внимание выражение лица супруга свидетельницы, тоже находящегося в зале суда, то и… неминуемая с ним ссора…
Выдающийся дореволюционный юрист П.С.Пороховщиков (Сергеич) описывает случай из судебной практики.
Молодой шорник обвинялся по ч.1. ст. 1455[3]. Товарищ прокурора отказался от обвинения в умышленном убийстве и поддерживал обвинение по ч.2 ст. 1455[4] , указав присяжным на возможность признать убийство в драке. Но в речи его были три паузы, - и присяжные три раза слышали слово «хорошо»! Невольно думалось: человека убили, что уж тут хорошего? И речь не возымела успеха[5]. Таким образом, судьба человека была решена злоупотреблением слова-паразита «хорошо» (ничего хорошего из этого не вышло!)[6].
Такие словесные ловушки не должны быть и в речи преподавателя.
Если Вы страдаете привычкой речевого паразитизма, изживайте её как можно быстрей. В конце концов, это может быть опасно. В советские, времена один из выступающих на трибуне, страдающий «словесным паразитизмом», допустил в своей речи фразу: «Мы построили, так сказать, социализм!»… В этом «дерзком высказывании», по мнению соответствующих органов, был усмотрен явный аполитизм, хотя сказавший сие и не помышлял ничего крамольного…
[1] См.: Горький М. О языке. В кн.: Об ораторском искусстве / Сост. А.Толмачев… С.92.
[2] Там же. С. 90.
[3] «За убийство умышленное, но без обдуманного заранее намерения»
[4] …» убийство учинено хотя и не случайно, но в запальчивости или раздражения, и особенно когда раздражение вызвано было насильственными действиями или тяжкими оскорблениями со стороны убитого».
[5]См.: Сергеич П.С. Искусство речи на суде. М.. 1988. С.20.
[6] «В соответствии с п. 1 ст. 1455 виновные подвергаются:
- лишению всех прав и состояния и ссылке в каторжные работы на время от 12 до 15 лет, или на время от 15 до 20 лет.
В соответствии с п. 2 ст. 1455 :
- лишению всех прав и состояния и ссылке в каторжные работы на время от 8 до 12 или от 4 до 8 лет, либо же лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и отдаче в исправ. арестантские отделения на время от 4 до 5 лет».