Противостояние.
АЛЛА МИХАЙЛОВНА.
Первые лучи восходящего солнца прохладно и не спеша начинали осматривать прибрежную зону Черного моря, осторожно высовываясь из темноты, медленно раздвигая черноту ночи, самим себе подсвечивая путь. Сначала, они освещали морскую поверхность, где-то у самого горизонта, но постепенно, с восходом, приближались к берегу, и наконец, проникая во все доступные уголки санатория «Советов Ильича», встретились лицом к лицу, с блаженно откинувшейся в кресле, и прикрыв глаза в истомной дреме, на балконе, закутанной в санаторное одеяло, Аллой Михайловной Брынь, дамой сорока пяти лет, приятной наружности, вкушающей ароматное вино необычного цвета и восхитительного вкуса, в это приятное во всех отношениях утро.
Ведущий специалист овцеводства совхоза, по иронии судьбы носящего название «Заветы Ильича», каждый год отдыхала в этом санатории. Алла Михайловна всегда отдыхала в этот период, когда осень уже давно кончилась, даже «золотая», не говоря уж о бабьем лете, а Новый год еще не наступил. Ну, вообщем, в то время, когда путевка в «Советы Ильича», скажем прямо, была по карману не только Алле Михайловне Брынь, но и профсоюзному комитету колхоза «Заветы Ильича». По карману обоим сторонам был и срок пребывания в этом санатории, скудно обозначающий скромную цифру двенадцать дней. По всем параметрам, интересы Аллы Михайловны и «Заветов» почти не конфликтовали. Брынь обозначенный период вполне устраивал, а еще более этот период устраивал «Заветы», так, как план по предоставлению услуг в области курортно-санаторного лечения в количестве тридцати дней, по системе все включено выполнялся на все сто процентов, а разница за восемнадцать дней, благополучно оседала в кармане главного бухгалтера «Заветов», практически безопасно и безболезненно, да и еще благодарность, исходящая от Аллы Михалны не знала границ, тепло и приятно грея душу, от сознания содеянного благотворительного деяния. Конечно, главный бухгалтер «Заветов Ильича» сама пользовалась возможностью посещать санатории, и заведующий профсоюзного комитета, по совместительству ее муж, Сергей Иваныч Петров, всегда, пользуясь беспрекословным авторитетом в «Заветах», предоставлял им обоим за счет профсоюза путевки, но уже в летний период и в другой, закрытый санаторий на более длительный срок, в который попасть было очень и очень трудно, в том числе и из-за финансовой составляющей, но, так, как «Заветы Ильича» попадали под многолетнюю правительственную программу поддержки и развитию овцеводства и инфраструктур этой отрасли сельского хозяйства, то бронь на два места в этом закрытом санатории в центре небольшого курортного города выдавалась беспрекословно, как только приходил факс из вышеуказанного совхоза, нужно отметить, со сто процентной предоплатой одновременно.
Алла Михайловна Брынь, не знала все перепирии и подводные течения закулисной жизни совхоза, и была безмерно рада ежегодному отдыху в санатории, и готовилась к нему давно и заранее. Почти за две недели она начинала собирать чемодан, разглаживать свой гардероб, не спеша укладывать вещи, с умилением предвкушая предстоящую поездку, чувствуя при каждом подходе к чемодану, как учащенно начинает биться сердце, как охватывает волна волнения и радости от осознания и ожидания…
….Алла Михайловна прибыла на железнодорожный вокзал этого курортного небольшого города, одним прекрасным декабрьским дождливым днем. Мелкий моросящий дождь шел уже несколько дней, пропитав сыростью все вокруг несколько раз насквозь. Выйдя из теплого нутра плацкартного вагона, Алла Михайловна сразу попала под него, и пристальное внимание местной ватаги таксистов, соотношение которых к прибывающим отдыхающим изменилось в разы не в их пользу, а оплата за перевозки соответственно в геометрической прогрессии изменилась в пользу прибывающих на отдых отдыхающих. Вообщем, пользуясь своим преимуществом в результате этих обстоятельств, она стояла на перроне, постепенно промокая под дождем. Ее одежда медленно но уверенно набирала в себя воду , и, даже ее причудливой формы шляпа изменила свою конфигурацию, изрядно промокнув, но Алла Михайловна тонко выжидала тот момент, когда предложенная ей оплата за проезд, будет вполне приемлема, и потом будет служить одной из тем в неторопливых чаепитных беседах на работе в совхозе с ее коллегой Зоей Петровной, о том, как можно ловко одурачить это «дурачье», местных таксистов. Местное «дурачье», толкавшееся под мелким холодным дождем, кутаясь в кожаные куртки, в бесполезном поиске, в который раз прочесывало все уголки перрона вокзала, заглядывая в окна стоящего поезда, пугая едущих дальше пассажиров, своими промокшими, иногда небритыми кавказскими лицами, в надежде сорвать удачный куш, в лице выползающего из теплой глубины вагона в поисках такси, прибывшего на отдых крупного чиновника. В конце концов, когда все мыслимые сроки поиска куша уже закончились, а поезд, медленно тронулся, все быстрее набирая ход, развозя остальных пассажиров по всему побережью, все это «дурачье» обратило внимание, на Аллу Михайловну, одиноко, но гордо стоящую под серым холодным дождем, с мыслями хоть что-нибудь, и скромно, наперебой, стало предлагать отвезти туда, куда ей надо. Местное «дурачье» не знало как точно называется санаторий, или «Заветы», или «Советы Ильича». Они даже не знали, что существует неведомая грань между этими двумя выражениями. Понятно, что заветы, и советы это по сути разные понятия. Заветы это, как бы наставления потомкам, советы – рекомендации, данные кому-либо. Вот ведь можно например сказать человеку: «Не пей!» Это своего рода завет. А совет будет звучать по-другому, примерно так: « Не пил бы ты!» Вот именно этой разницы, столпившиеся таксисты вокруг Аллы Михайловны не знали, но они все знали где находится этот санаторий, который одна треть называла «Советы», другая «Заветы», а оставшаяся просто «К Ильичу», и после жарких рабочих трудодней по вечерам пили вино и чачу, не проводя черту между советами и заветами, по теме «пить или не пить». Выждав приличную паузу, и сбив цену до самого минимума, Алла Михайловна изрядно промокнув, наконец погрузилась в такси, и через некоторое время прибыла в санаторий «Советы Ильича», и подойдя к стойке информатора выдала фразу, которая ей нравилась, и почему-то всегда очень нравилось ее произносить: «Бронь на Брынь!», повергнув дежурного администратора в состояние легкого нокдауна….
Номер, в котором она поселилась, был все тем же, что и в прошлые ее приезды. Тут ничего не менялось, да и в принципе не могло поменяться. Что «Заветы Ильича», что номер в санатории, не нуждались в изменениях, поскольку Ильича уже давно не было в живых, а номер не требовал к себе изменений в принципе, устраивая своих хозяев своим сегодняшним состоянием, оцениваемым как удовлетворительное. Душ, туалет, большая одноместная кровать, прихожая с огромным во весь рост зеркалом, естественно телевизор, ну и прочие мелочи, характерные для номера гостиничного типа в санатории среднего класса. Что очень радовало Аллу Михайловну, так это наличие балкона, и чайный сервиз на две персоны, из которого она в хорошие, ну по крайней мере не дождливые дни, сидя на стуле на балконе, кутаясь в санаторное одеяло, пила чай, с удовлетворением и наслаждением, осматривая парковую аллею с высоты третьего этажа, так, как вид на море оплачивался почему-то отдельно, и он, так же как и сроки отдыха, незримым осадком оседал в кармане главного бухгалтера.
Тем не менее, Алла Михайловна была очень довольна тем, что имела, и любила проводить свободное от процедур время сидя на балконе, изучая своим пристальным взглядом, ничего не ускользающее от ее внимания происходящее на парковой аллеи, так же служившее в будущем основой для неторопливых чаепитных бесед с коллегой по работе Зоей Петровной. Иногда раньше, и чуть чаще в последнее время, Алла Михайловна заменяла чаепитие, на другое, не менее, а может быть и более приятное занятие. Вместо чашки горячего чая, она наливала себе бокал хорошего вина, приобретенного у местного охранника Арсена, который уже несколько лет работал в этом санатории, на проходной, и уже давно пополнял свой бюджет за счет сбыта вина и чачи приготовленных у него дома, в свободное от работы время. Нужно заметить, что всю свою алкогольную продукцию, Арсен производил в хорошем качестве, и благодаря этому, он снискал определенную популярность не только в этом санатории. Арсен не ломил цену, и все знали, что чача от Арсена, она действительно пахнет и виноградом, и персиком, и имеет очень высокий градус потребления, подтвержденный в лаборатории несколько лет тому назад, став предметом ожесточенного кавказского спора за одним из обильных и эмоциональных застольев. Вино Арсен делал с любовью, присущему кавказскому мужчине, и оно ему отвечало восхитительной благодарностью, выражаясь в необычном вкусе, а также необычным, пурпурно красным, с розовым оттенком прозрачном цвете. Человек, выпивший вино Арсена, и литр и два, не испытывал на следующее утро проблем с похмельем, и другими признаками вчерашнего употребления. Алла Михайловна обычно покупала у Арсена полную «полтарашку» сухого вина, и налив себе в высокий бокал, с удовольствием пила его маленькими глотками, изредка откусывая кусочек от заранее приготовленной шоколадки, или кусочек сыра, также предусмотрительно нарезанный и аккуратно лежащий на блюдце перед этой во всех смыслах благородной дамой. Ее взгляд безмерно радовали растущие вдоль парковой аллеи пальмы, магнолии, и всякие другие вечнозеленые тропические растения, в изобилии растущие на территории «Советов Ильича». Вдоль парковой аллеи, в уютной зелени этих растений стояли роскошные лавки для отдыха с высокими спинками, позволяющие отдыхающим в хорошую погоду с удовольствием посидеть и отдохнуть в тени гостеприимных деревьев. Между лавками очень часто стояли гипсовые белые скульптуры, казалось пришедшие в этот санаторий в далеких тридцатых годах, и всем своим видом показывая, что они имеют полное право на существование в этой аллее, являясь чуть ли не основателями этого санатория. Фигуры изображали разных трудовых персонажей, и колхозников, и металлургов, и шахтеров, ну и конечно самого Ильича, расположенного на территории санатория минимум в семи образах, напоминая всем, что своим названием этот санаторий обязан ему и только ему. В вечернее время, аллея освещалась невидимыми днем из-за растений фонарями, и была по особенному велична и торжественна. Алла Михайловна могла долгое время сидеть на балконе и потягивать вкусное вино, незаметно пьянея от вина, от одиночества, от ощущения удовлетворенности происходящего. Незаметно уменьшалось количество содержимого в бутылке, и когда уже оставалось в сосуде не более третьей части, она переходила в комнату, ложилась на кровать и включала телевизор, пытаясь сосредоточиться на просмотре какого-нибудь фильма или программы, но почти всегда ей это не удавалось и она быстро засыпала, громко храпя во сне, сотрясая висящее зеркало в прихожей и заглушая громко работающий телевизор, и порой настолько громко, что сама с удивлением просыпалась от этого храпа.
Утром и днем Алла Михайловна ходила на лечебные, восстановительные и укрепляющие процедуры. С ней очень мило и осторожно общался обслуживающий персонал, так, как у них был огромный опыт общения с людьми такого возраста, и они всегда, на всякий случай, старались вести себя как можно вежливее и общительнее с этой зимней публикой, считающих в основном себя, ну если не царями, то минимум боярами! Ей мило и услужливо заглядывали в глаза, опуская ее тело в грязь. В смысле в грязевую ванную. С ней мило разговаривали, когда ее били по спине, делая массаж. Она долго беседовала с ведущим ее терапевтом, всякий раз, проходя мимо его кабинета, «случайно» заглядывая, и оставаясь на долго, пользуясь гостеприимством врача, в который раз пересказывая свою скудную на события жизнь. Врач покорно ее выслушивал, изредка незаметно зевая, и иногда вставляя свои реплики для поддержания разговора: «Надо же!», и «Кто-бы мог подумать!». После сытного обеда Алла Михайловна проходила на пляж, к морю, по уже знакомой ей парковой аллее, не торопясь, медленно наслаждаясь каждой секундой своего пребывания в этом санатории. У моря она тоже проводила много времени, часами всматриваясь вдаль, к линии горизонта, пытаясь с девичьей наивностью увидеть парусник, пусть даже не с алыми парусами, либо долго наблюдать за вечным полетом чаек, обильно планирующих невысоко у воды, профессионально, с некоторой ленцой, используя потоки ветра для не напрягающего планирования, иногда, опускаясь на воду, для кратковременного отдыха. Обратно она возвращалась в свой номер уже по длинному широкому вестибюлю одного из главных корпусов санатория, который своим торцом выходил прямо на пляж. Вестибюль был очень длинный, и просторный. По обе стороны вестибюля находилось множество небольших магазинов, аптек, и медицинских кабинетов. Зимой, большинство магазинов, имеющих в основном летний ассортимент, работало очень слабо, а некоторые вообще открывались к началу летнего сезона. Кабинеты тоже работали не на всю свою потенциальную мощь, и тем не менее, несмотря на все эти факторы, в вестибюле всегда было много людей, ходящих и глазеющих на витрины магазинов, сидящих на диванах и на широких креслах перед кабинетами в ожидании своей очереди, или просто общающихся между собой, знакомясь друг с другом, или встречая старых знакомых по прошлым совместным отдыхом. В начале вестибюля стояло четыре огромных кресла массажера, пользующихся определенной популярностью у отдыхающих. Очень часто в них садились, почему-то в основном дамы , лет этак от пятидесяти до шестидесяти, и с блаженным видом, закрыв глаза, тряслись в утробе кресла вместе со всеми своими грудями, свисающими сквозь одежду боками, щеками и мешками под глазами. Алла Михайловна тоже иногда садилась в это кресло, немного стесняясь вокруг присутствующих, внимательно за всем вокруг наблюдающих отдыхающих санатория «Советах Ильича». В дневное время между креслами массажерами и ближайшим магазином, в таком очень небольшом, но довольно уютном пространстве, почти каждый день стояли молодые люди всегда предлагая какую-то медицинскую или около медицинскую продукцию. Беспрекословным авторитетом у этих парней и девушек был местный парень по имени Ашот, с очень хорошо подвешенным языком и судя по всему, с задатками неплохого психолога, данные ему при рождении природой.
... продолжение следует...