Настала ночь. Светился лик Луны. Молчал небесный хор в прозрачной вышине. Как чуток мир! В глубокой тишине Поникнули сады, истомою полны. Он робко шел и отстранял листы Своей дрожащею мозолистой рукой; Одежд Его касалися кусты Благоуханных роз, покрытые росою. Спаситель знал печальный свой венец И близость всю страданий казни лютой, Но Человек Он был, и тяжкою минутой Молился горячо: "Спаси меня, Отец!" И Он руки с моленьем в высь простирал, И в безмолвии их опускал... Эта ночь... вся ждала и молилась сама, Вся любовью чудной полна Сияла меж листьев заветных дерев... 1915, Калуга
Настала ночь. Светился лик Луны.
Молчал небесный хор в прозрачной вышине.
Как чуток мир! В глубокой тишине
Поникнули сады, истомою полны.
Он робко шел и отстранял листы
Своей дрожащею мозолистой рукой;
Одежд Его касалися кусты
Благоуханных роз, покрытые росою.
Спаситель знал печальный свой венец
И близость всю страданий казни лютой,
Но Человек Он был, и тяжкою минутой
Молился горячо: "Спаси меня, Отец!"
И Он руки с моленьем в высь простирал,
И в безмолвии их опускал...
Эта ночь... вся ждала и молилась сама,
Вся любовью чудной полна
Сияла меж листьев заветных дерев...
1915, Калуга