- Эй, куды вы все задевалися?!- кричал дед Иван, оглядывая поле подслеповатыми глазами, прикрываясь рукою от яркого июльского солнышка.
Жатвенник, страдная пора! Птицы примолкли- в гнездах давно птенцы, кто и на крыло уж встал; редко какая пичуга голос подаст. Только слышно, как жужжат пчелы- Медовик минул, бортники собрали мед по разнотравью- душистый, прозрачный, как слеза, слегка горьковатый- вот и суетятся труженицы, снова наполняя соты. К вечеру от пересыхающих болот тянется гнус. В синем небе легкие прозрачные облачка и жаркое солнышко.
На ниве было будто пусто. Стояли на скошенной стерне снопы, с утра, гляди-кось, будто и не сделано ничего.
- Ах вы, паскудники!- ругнулся дед. – Ну что за гультяи! Эй, говорю, иде усе?!- снова закричал он.
- Васятка, я боюсь,- прижимаясь к парню, прошептала девка.
- Ничто,- тихо ответил парень, натягивая порты.- Прикинься,- бросил он ей сарафан.- Чай, пронесет.
Они лежали в глубине поля, в некошеном, до деда было сажней сто, а глядел он аккурат в их сторону.
- Боюсь я, -повторила девка, вздрагивая.- Придут все с реки, а я тута. Что скажу, где была?
- Ниче, спала, скажешь. Тихо, говорю.
- Ой, прибьет он меня,- разревелась девка.
- Матреша, не реви,- прижал ее к себе парень.- Сказал же- оженимся.
- А годов-то нам мало,- утирая слезы, подняла глаза девка.
- Ничто, есмя в осемь годов девок замуж отдавали. Не реви.
Дед постоял-постоял, да и сел под березою, в тени, намерился, как видно, варлыжников[1] дожидаться.
- Ползи вон, к лесу,- толкнул перень дивчину в зад.- Не уйдет он. Скажешь, по нужде отходила.
- А ты вправду меня возьмешь?- с надеждою подняла глаза на парня Матреша.
- Сказал жа!- отозвался парень.- Вечером на гумно приходи,- и пополз в другую сторону.
Стараясь не чихнуть от пыли, сторожась, чтоб не шуршать колосьями, Матрена доползла до края поля, там, где вплотную к меже подступал лес с крепями вересу[2]. Оставалось перемахнуть через канаву, перебежать через дорогу- и она спасена. Собравшись с духом, девочка выскочила на дорогу, да так и застыла- к ней на полном скаку приближались четверо всадников. Открыв рот от ужаса, Матреша разглядела, что всадники не русы- низенькие лохматые лошадки, круглолицые раскосые всадники в островерхих мохнатых шапках, распахнутые халаты. Татары! Из груди вырвался истошный визг, и тут же конные налетели. Один схватил девку за волосы, другой за юбку, перекинули через седло, загоготали. Не переставая кричать, девчонка билась в цепких руках, вдыхая запах конского пота.
- А ну, бусурманы,- послышался хриплый крик, и один из татар вскрикнул.
Извернувшись, Матреша вцепилась зубами в руку, державшую ее. Татарин взвизгнул и отпустил на мгновенье добычу- девка упала в пыль. Оглянувшись, успела заметить, как дед падает, держась за пробившее грудь татарское копье, а в пыли у его ног лежит, корчась, татарин с серпом в шее. Глаза застлало туманной пеленою.
- Матрешка!- услыхала она и обернулась на крик. Прыгая в высокой ржи, к ним бежал Васька.
Один из татар достал из саадака лук, положил на тетиву стрелу- будто во сне Матреша видела, как он сощурился, оскалившись, как сорвалась с пальца стрела. Крик застрял в горле, когда Васятка рухнул лицом вперед с пробитым горлом, загребая ногами спелую рожь…
Ее снова схватили, ругаясь, втащили на седло. Татары подобрали своего, бросили в поле горящий трут и сорвались дальше. Матреша видела, ударяясь головою о бок коня, как хлеб занялся пламенем, поднялся к небу столб серого дыма, застилая солнце…
Узнав о возвращении Гюргия из Орды, Михаил пал духом. Все чаще уединялся, чтоб не видать никого. Теперь как ни городи огород- все лапти сплетешь! Татары с Юрием, а с ханом ссору затевать без толку. Размыслив так, Михаил собрал думу.
- Ведомо вам,- начал он,- каково я о земле радел, каково ночей не спал, чтоб укрепить Русь. Ведомо, сколь спускал племяннику тишины для. Теперь он зятем хану учинился, ярлык выпросил, войско ведет с собою. Без вашей думы решился я отдать великий стол Юрию…Судите меня с племянником,- говорил он.- Не сам ли хан утвердил меня на великом княжении? Нынче ж отказываюсь от сего жалованья и не успел укротить злобы Гюргия. Он головы моей приискивает, жжет, терзает землю мою. Господь меня не упрекает, но может быть, вознесясь сердцем горестным, крив я? Да речете слово свое, винен ли пред Гюргием?
Тут по сеням пронесся сильный гул, бояре вскакивали с мест, размахивали руками.
- С тобою мы, царь,- послышались крики,- веди нас на ворога! Ты прав, государь, пред лицом господа нашего, егда смирение твое не могло тронуть сердца черного, то возьми праведный меч в десницу, веди нас! Животы положим, а тебя не выдадим…
- Ведаю о вашем ко мне раденье,- отирая слезу, продолжил князь.- Но с Юрием рядиться не стану.
Снова поднялся ропот, но князь поднял руку:
- Нет казны у нас, чтоб войска купить, а своим оскудели! Посему, отдаю великий стол, аще Гюргий в любви учинится.
- А коль нет?- спросил кто-то.- Не по грибы татар-то ведет.
- А коль нет, так там видно будет. Но Твери ему зорить не дам! Не за меня одного, но за множество душ невинных. Вспомните речь евангельскую: кто положит душу свою за друга, той велик наречется. Да пребудет с нами слово господне во спасение!
Препирались долго. Порешили, дабы спесь с Юрия сбить, войско в Суздальские земли отрядить. Созвали и суздальские дружины. Выступили скоро. В дороге князь сбирал положенные мыта и подати, будто не ведал покуда о новом ярлыке юрьевом. Да и то- ярлык ярлыком, а во Владимире Юрий еще не сел! У Костромы уже встретились с Юрием. Обослались с ним, вычли ярлык, и Михаил поклонился новому великому князю, но креста не стал целовать, отговорившись тем, что Юрий во Владимире на посаженьи еще не был. Полюбовно разошлись, и Михаил отправился в Тверь, а Гюргий- во Владимир к Петру, садиться на великий стол. Вернувшись в Тверь, Михаил отпустил Афанасия Данииловича без окупа.
Вскоре же стало ведомо, что Юрий, восхотев собрать боры, понял, для чего приходил Михаил. И запылали снова низовые города во славу войска великого хана и в прокорм ему! Кострома, Ростов, Переяславль были разграблены.
…Михаил с малою дружиною возвращался в Тверь после сбора податей с ближних сел и деревень. Шли медленно- обоз с хлебом вяз в распутице. Мелкий сентябрьский дождик, будто и незаметный, но шедший уж без продыху второй день, промочил одежу. Князь кутался в сырое корзно, думал. Тяжко было на сердце. После того, как отдал великий стол Юрию, будто опустела грудь, остыла горячая кровь.
Кремник, заложенный летом, строился мешкотно. Ввел по совету Кукши налогу, по которой с каждого воза, приходящего в Тверь, бралось по два камня на посторойку детинца. Кукша сказывал, что тако в полуденных странах кремники строят. И что? Бросают возы и подводы в деревнях, а во град пеши приходят. Не все, конечно, но многие. За такие вины повелел сыскивать губным старостам и править нещадно.
А тут еще знаменье: сентября месяца в день 17-й в небе явился над Тверью светлый круг о трех лучах. Един луч- на закат, два- на восход. Хмуро глядел князь со стены детинца на опускающийся за лес светоч. После на торгу судачили, будто недобрый знак то. К бедам, мол, великим. Велел сыскивать, кто смуту чинит, наказывать. А смутьяны-то- все боле убогие да блаженные с папертей, как их оправишь?
[1] бездельников
[2] можжевельника