Я еду в город, который ненавижу. К человеку, которого не знаю. Хотя почему не знаю? Имя, фамилия. Умеет в бильярд как бог. В его в телефоне откуда-то куча моих любимых песен и еще неизвестных мне книжек. Он готовит, язвит, рассказывает, обнимает и гладит по голове так, что внутри зажигается маленькое солнышко и греет.
С ним спокойно – я почему-то не дергаюсь. Он весь в броне, как сейф, ненавидит, когда ему долго смотрят в глаза. Курит, пьет, логичный, практичный, врет красиво, у него далеко есть дом, там – паркетный пол, по нему в пушистых носочках с чашкой ромашкового чая ходит его золотоволосая жена, а я у него – триста одиннадцатая ровно.
И я знаю, что будет потом. Ну и что? Пусть будет. Потому что сейчас вообще ничего нет. Ходишь, ешь, спишь, читаешь, пьешь, поешь, воешь, иронизируешь – местами удачно, играешь роль – местами очень удачно, а тебя нет. Так что, пусть будет хреново, чем как сейчас – никак. По крайней мере, почувствую, что я еще есть.
Уже почти темно, и скоро я приеду в город, который я ненавижу. К человеку, которого не знаю. И будет все, как хотела: огромный букет, завистливые взгляды вокруг, теплые руки, эти льдистые глаза с пляшущими «чертиками», и останется всего ничего – поверить. Потому что по-другому я не умею. Мне обязательно нужно верить. Хотя у меня давно нет на это сил. Но сегодня будут. Чтобы лежать на плече, пить кофе, смеяться и кататься с горок на набережной ночью.
Он будет гладить меня по голове и запускать пальцы в волосы, и в какой-то момент предложит придушить. Потому что ему самому вдруг станет жутко от этой нарастающей зависимости. От меня. От того, есть я или нет. Есть я или нет у него. Он тоже знает, что будет потом: больно, но не смертельно. Его спасение в том, что у нас есть ровно восемь часов. В десять утра у него самолет. Домой.
Если не давать себе думать о скоропостижности времени, ты не будешь трястись над каждой секундой. Ты будешь тратить их бездумно, безумно и безудержно. Ловить бесконечно попутку, чтобы ехать смотреть ночной город с горы. Без цели идти по тихой темной улице и нести всякую бессмысленную чушь. И даже лечь спать в гостинице часика на два, просто лечь спать, совершенно бездарно лечь спать. И тебя вдруг обнимут так судорожно и нервно, что ты разом поймешь: его спасение только в том, что в десять утра у него самолет.
…Я знала, что будет больно. Больно, но не смертельно. И не только мне. Но это будет потом. А пока все тумблеры на «off» и предохранители еще не перегорели. Я лежу и равнодушно смотрю на огромные уродские часы в гостиничном номере. В моем мире теперь только я и этот мерзкий хронометр. В другом мире на взлётную полосу выруливает самолёт. По расписанию он взлетает в десять. На уродских часах без десяти. Без десяти десять. Красиво звучит.