Когда я пошла в первый класс, я познакомилась с Джимом. Он был на десять дюймов выше всех остальных в классе и забавно сопел, когда выводил буквы. Ребята его не любили и называли за глаза негром. Как-то за обедом Мисс Грин это услышала и на собрании произнесла гневную речь о поколении, от которого нечего ожидать.
Вечером, перед сном, мама спросила меня, принимала ли я участие в этой безобразной травле. Я честно ответила, что нет, что меня мало интересует Джим и вообще всё, что происходит в школе.
- Вот и правильно, Мэри, если не можешь противостоять подлости, хотя бы постарайся в ней не участвовать, - прошептала она.
- Ты, как обычно, говоришь околесицу Дагни, - вскипел папа, - подлости можно и нужно противостоять, и никакая безучастность тебя не оправдывает. А, говоря откровенно, ничего крамольного дети не сделали, потому что если человек чёрный – это не оскорбление, а констатация факта. Когда я был в Колумбии, мои друзья называли друг друга negrito, и никому и в голову не приходило обижаться, а вся эта европейская толерантность ведёт к тому, что мы потакаем чужим комплексам и растим субтильных идиотов. Унижение – это когда, называя еврея евреем, ты считаешь, что наносишь ему психологическую травму. А я, может, еврей и горжусь этим.
- Ты не еврей, Дейв, ты свинья.
- Знаешь, я всегда знал, что мы разные люди. Ты дура, но красивая дура. Мне было 25, и я повёлся, но теперь мне 37, и на это не закрыть глаза, - и папа пошёл собирать чемоданы.
Мама смотрела на него, не меняя выражения лица и не пытаясь остановить. В этот момент я вдруг поняла, что ни разу в жизни не видела, как она плачет. Когда он вышел в коридор, она поднялась с дивана и взяла ключи с журнального столика: «Я, может, и дура …точнее я точно непроходимая дура, но даже будучи непроходимой дурой, я в состоянии почувствовать чужие духи».
