– Николай Максимович, чем можно объяснить частое равнодушие руководства театров к его артистам? Почему многие усугубляют конфликты, вместо того, чтобы как-то их попытаться разрешить?
– Например, наши критики, которых вывезли в Лондон, чтобы они освещали гастроли Большого театра, нас только поливали - меня и моих коллег, тех, которые что-то собой представляют. А хвалили только фаворитов художественного руководителя.
Я, например, видел в этом тенденцию. Как и все, кто знал, что происходит в балете.
Я часто шучу, что моя первая остановка после Москвы на Восток всегда была Токио. А потом, когда стал ездить с выступлениями по нашей стране, поразился ее красотой и масштабами. Дух захватывает, когда понимаешь, что пролетел пять часов, оказался в Новосибирске, и это только середина России, до ее границ еще лететь и лететь. И там везде живут люди, и они ходят в театры, и театров очень много.
Когда я впервые оказался в Новосибирске и шел по улице, со мной здоровался каждый человек, хотя я никогда раньше не был в этом городе. Было очень приятно. (Хотя я и понимаю, что это все благодаря телевидению, но не было бы Большого, не было бы и телевидения.)
Или, когда я иду по Петербургу и ко мне прямо на улице часто подходят прохожие, говорят очень лестные вещи.
Подобное происходит в разных частях нашей страны или мира, где есть русскоязычное население.
В один из столь приятных моментов я подумал: вот почему так обычно бывает, что люди, которые к тебе искренне с уважением относятся, тебя любят, редко пишут. А те, кто тебя не переваривает и хочет сделать гадость, всегда находят время, а главное, место, чтобы это озвучить или в Интернете, или на страницах каких-то изданий.
– Это глобальная проблема активности поведения интеллигентных людей и хамов.
– Вы правы. Но с этим бороться невозможно. В этом случае, к сожалению, у нас — демократическое государство, и каждый человек имеет право на свое мнение.
– Когда вы танцевали, на сцене вы чувствовали, что вам пристально «смотрят в ноги»?
– Не все, я же знал, как ко мне относится труппа. Я знал, как ко мне относятся служители театра, которые много лет там работают. Осветители, рабочие сцены, которые ставят декорации, сотрудники пошивочных мастерских.
Я знал, что могу позвонить в мастерские и сказать: я освобожусь и приду только в девять вечера, и все будут сидеть и ждать. Потому что я всю жизнь уважал их труд и потому, что если, допустим, они бы мне позвонили и сказали: Коля, мы не успеваем, надо прийти в восемь утра, я бы встал и пришел — вошел бы в их положение. Это уважение мне многое дает.
Я горжусь, что много лет являлся артистом Большого театра, и не самым последним. Я горжусь, что репетировал с великими педагогами. Благодаря тому, что я был артистом Большого, для меня открылись двери в главные театры мира.
Появились и другие горизонты — всевозможные проекты, телевидение. Моя жизнь стала совершенно другой — такой, о которой многие могут только мечтать.
Но мне было очень обидно, когда какие-то вещи, которые я требовал выполнить для художественного смысла происходящего на сцене, списывали на мой неудобный характер, или на какую-то неприязнь, или ссору с кем-то.
Мне было абсолютно все равно что происходит в другом помещении. Но когда это касалось моего, а Большой театр - это мое, и я знаю, что это самое лучшее и всегда было в моем сознании самым лучшим, я не хочу видеть по-другому. Не хочу. Потому что Большой для меня — всегда и во всем номер один.