Странное дело люди... гремучая и очень индивидуальная смесь недостатков и достоинств. Наша бабушка не стеснялась спокойно признаться, что ничего не испытывает к своим внукам, а мне до боли хочется вернуться, как в потерянный рай, в её дворик с благоухающими кустами роз и гуканьем горлинок в вышине.
Она ни разу в жизни не приласкала меня. Была чёрствой, как засохший чёрный хлеб. Когда мы с братом жили у бабушки летом, она вставала спозаранку и пекла для нас что-нибудь вкусненькое: гору хрустящего хвороста, тончайших блинчиков (кружево на просвет!), сладкие пирожки или свои фирменные сухарики. Мы макали её стряпню в нежно-розовую свежую пенку малинового варенья, а наша хлопотунья стояла вроде бессменного часового у раскалённой плиты, помешивала деревянной ложкой варенье в большом эмалированном тазу и подкладывала нам на блюдце горячей тягучей пенки - пальчики оближешь! Мы готовы были всё лето просидеть на чае.
А её посылки с далёкого юга в наш заснеженный уральский город были настоящим праздником. Отец аккуратно вскрывал доверху набитый - аж крышка выгибалась и трещала! - деревянный ящик. На свет извлекались рулоны домашней яблочной пастилы (в школе никто не видал такой диковины, и у нас с братом быстро нарастала свита новых друзей, жаждущих попробовать хоть крохотный обрывочек бурой кисловатой пастилы), наши любимые печёные сладкие сухарики в полотняном узелке, прозрачные мешочки с разноцветным вареньем - в тройных целлофановых пакетах для надёжности. Особо бурную радость вызывал мешочек абрикосового варенья, в оранжево-янтарной толще которого дрейфовали плоские, похожие на миндаль, ядрышки абрикосовых косточек. Этот деликатес мы считали самым удачным бабушкиным изобретением.
Всё это изобилие было густо пересыпано в ящике местными конфетками, каких не водилось в наших северных краях, и сушёным урюком. Как сразу веяло счастливым летом и тянуло под старую урючину в глухом углу бабушкиного сада! Это кривое неказистое дерево в иной год приносило такие несметные урожаи, что опавший гниющий урюк вёдрами сыпали курам.
Мы, конечно, были маленькими мерзавцами. У нас хватало совести валяться на диване и прохлаждаться в тенёчке, пока бабушка полола грядки на своём по-южному обширном огороде. Она могла загнать нас только в малинник, насильно вручив для сбора ягод детские пластмассовые ведёрки. Но и здесь помощи от внучат было кот наплакал - мы больше съедали, чем набирали малины.
У неё ещё был маленький виноградник. Он никогда не вызревал, если мы приезжали на лето. Как только ягодки на кудрявых плетях наливались соком, начинался нетерпёж. То брат, то я бегали несколько раз на дню тайком пробовать, не поспел ли виноград, и обрывали его зелёным. Бабушка сердилась, но никогда не кричала и не била нас. Она до смешного боялась скандалов и была на редкость миролюбива. Хотя с нашей матерью они были вечными врагами, бабушка всё равно умудрялась сохранять худой мир. Может, на нас отразился их затяжной скрытый конфликт, что чувствительно горел под ногами, как подземный торф. Может, материна кровь стала виной бабушкиной сухости к нам. С другой стороны, таких войн между свекровкой и невесткой пруд пруди, что не мешает бабулям обожать своих внуков!..
В юности она вышла замуж не по любви, под нажимом родни, "за хорошего серьёзного человека". Её тихий бунт, наверно, выразился в том, что бабушка на всю жизнь осталась верна своей простой девичьей фамилии Шишкина. Души не чаяла в единственном сыне - нашем отце, который носил фамилию её мужа. В детстве нас это смущало: почему у бабушки не наша фамилия? Закурила во время войны, когда овдовела. В школе, где она учительствовала в младших классах, многие женщины тогда курили.
Как сейчас помню бабушку - с седыми кудрями, греческим профилем и дымящей папиросой (она с войны пристрастилась к крепкому мужскому табаку и не перешла на дамские сигаретки). Бабушка стеснялась своей привычки и, собираясь покурить, пряталась как девочка. Но мы, конечно, углядели за ней детским оком и обо всём знали. В последние годы, когда отец забрал бабушку на Урал из-за откола южных республик Союза, они с наслаждением вместе дымили на кухне, прикрыв дверь и распахнув форточку. Кстати, плохой пример не подействовал: мы оба с братом не стали курящими. Нанюхались, видать, и нам хватило...
Когда мы подросли, то жалели себя - почему у нас не такая бабушка, как у других. Неласковая, слова доброго не дождёшься. В лихие девяностые она стала ещё и прижимистой - сказалась крестьянская косточка. Мы уже жили в одной квартире с общим холодильником. Брат на тот момент женился и уехал, а с меня бабушка строго взимала каждое яйцо и кусок хлеба, занятые до получки. Мои друзья поражались нашим отношениям. "Она у тебя родная?" Родная. Роднее не бывает.
По въевшейся с войны науке выживания, бабушка закупала впрок соль, мыло и спички. Это было на уровне рефлекса и не истреблялось никакой логикой. У нас дома образовался маленький склад. К исчезновению товаров первой необходимости она подготовилась, а вот к обману новой властью - нет.
Она умела экономить, всю жизнь откладывая по копеечке. Подпольным миллионером не стала, но скопила несколько тысяч на сберкнижке. Точная сумма её немалого по советским временам капитала была для нашей семьи тайной за семью замками. Всё это ухнуло в никуда, когда Сбербанк за три дня ограбил страну. Это было в начале 90-х, и бабушка целых семнадцать лет надеялась, что когда-нибудь вклады вернут. Её уже нет на свете, а возвращение личных сбережений государством всё откладывается. Наверно, ждут, когда советские вкладчики перемрут.
Когда мы с бабушкой наконец разъехались, наши отношения стали получше, ровнее. Она готовила на день рождения свой знаменитый плов в тяжёлом чугунном казане и даже улыбалась правнуку - моему маленькому сыну. Но любовью к внукам по-прежнему не пахло. Хотя и матери нашей давно не было, и мы добросовестно старались помогать нашей старенькой сухонькой бабушке. Непрочный душевный контакт, бывало, чудом прорывался между нами, как ясно солнышко, и мы ощущали себя родными и близкими в те редкие минуты, когда из бабушкиных уст лились воспоминания её детства и молодости. Тогда она оживала, теплела и могла долго, в мелких и порой занудных подробностях, повествовать о давно ушедших людях и канувшем в прошлое быте. Иной раз заслушаешься, очарованный странствованиями по времени. Её ум до последнего был остёр, память ясна, а папироса крепка.
Теперь я думаю: а может быть, люди принимают за любовь что-то другое? Бабушка считала, что ей не дано полюбить внуков. Не путала ли она любовь с чем-то иным? Ведь что-то её заставляло печь для нас хворост и относить на почту тяжёлые посылочки. И - да! - она не хотела, чтоб мы её называли бабушкой. Это слово почему-то казалось ей грубоватым, режущим ухо. Бабуся - так ей больше нравилось. Поэтому у нас была бабуся. И другой я уже не хочу, спасибо за эту.