Когда я пришел учиться в Московское хореографическое училище, передо мной, чуть постарше, училась Таня Андропова – это внучка Юрия Андропова, а чуть младше меня – Ксюша Горбачева – это внучка Михаила Сергеевича.
Эта школа была суперэлитная в нашей стране, потому многие педагоги были с погонами, у нас не было других. Тетя Шура, которая сидела на входе, это была такая маленькая, очень изящная старушка, только что снявшая бигуди, седенькая, но она могла как ОМОНовец остановить любого взглядом. У нас не было террора, потому что никто не мог ее пройти, такая была хватка у тети Шуры.
А так как тогда Михаил Сергеевич уже был тем самым Горбачевым, с Ксюшей все время ходила охрана – очень высокие люди, два с лишним метра. Очень был смешной случай, когда мой педагог, хамоватый был дядя, меня выгнал, я долго плакал, в общем, он стоит в коридоре отчитывает меня.
Я высокий, худенький, а он маленький, стоит, снизу вверх на меня смотрит и орет. В этот момент ведут класс, где Ксюша училась. Спереди идет дяденька и сзади идет дяденька, а они, на самом деле, были как тени.
Педагог на меня ругается, ругается, а весь класс, проходя мимо меня, а я выпускник и кумир школы, говорит «Здравствуй, Коля». И мой педагог, от оскорбления, что с ним не поздоровались, поворачивается к детям, кого-то хватает и начинает кричать «Как вам не стыдно…», а ребята, охрана, быстро подошли и приставили к нему пистолеты.
Мой педагог понял, в чем дело, ставит обратно ребенка, извиняться не с руки – и он говорит что-то вроде «Ничего страшного…» и они тут же убрали пистолетики и тихо пошли дальше. Вот в такой обстановке мы учились.
К нам постоянно приезжали делегации, либо премьер-министры, либо монаршие особы, и у нас всегда на такие случаи был готов концертик маленький, бац-бац – и мы перед ними уже выступаем. И потому я с детства многих, кого по телевизору показывали, видал. Потом пришел в Большой театр и все это продолжилось.
В этом смысле у меня жизнь была хорошая, то ты сидишь за восемью колоннами, то тебя везут в хорошее место – и все театры-то приличные были тогда. Между Москвой и Токио у меня не было страны. Я знал, что в «моем экспрессе», после Москвы, если я лечу на Восток, следующая остановка только Токио. А вот что между…
Как-то я летел в Новосибирск, уже взрослым человеком, подумал: «Боже мой, оказывается между Москвой и Токио есть еще какие-то остановки». Ну и после этого я стал ездить очень много, потому что мне стало самому интересно.
И вдруг из этой зашоренности – постоянно балет-балет – меня пригласили, я уже был известным артистом, у меня уже было очень много разных наград – и меня как молодого и титулованного, пригласили в телевизор. Никто меня не раскручивал, пригласили как артефакт.
И я обалдел, это совсем другой мир. Это индустрия, и она не имеет никакого отношения к искусству, она не имеет никакого отношения к человеческим взаимоотношениям.
Первый раз я столкнулся с этим, когда мы снимали «Танцы на льду». Полгода мы жили как одна семья, уже все сроднились: исполнители, чемпионы, жюри, команда. И вот у нас банкет, мы сидим в ресторане, все это закончилось. И я говорю режиссеру, которая это все снимала: «Наверное, вам тяжело расставаться со всеми?», она отвечает: «Коля, какое тяжело? Я параллельно еще три проекта снимала, а завтра у меня начинается новый».
И я понимаю, что она права, у нее – конвейер, ей вообще не до этих историй. И потом, когда я во все это вник, – я тоже стал циничным. Потому что если ты подключаешься по-настоящему, это же помереть можно, это не так просто.