Григорий Перегородков·
На краю улицы, усыпанной осколками и обгоревшими трупами, стояла подбитая БМП. Заехав на тротуар, эта огромная машина поймала выстрел из гранатомета и теперь мирно громоздилась на фоне останков своего экипажа. Искореженные куски мяса с еле различимыми человеческими чертами нелепо навалились друг на друга. Ткань, кусками свисающая с наименее пострадавших частей тела, сиротливо смотрела на мир своими камуфляжными глазами. Хотела понять она, за что же так жестоко расправились с её хозяевами. Ну а хозяева же, раскидав собственные части, словно детские игрушки, уже давно смирились со своей нелегкой участью. Их распухшие и пожелтевшие лица, потерявшие какие-либо индивидуальные или отличительные черты, будто бы гордились тем, что их обладатели наконец-то воссоединились с миром иным, избавившись от своей тленных мясных оболочек. А в сгоревшей боевой машине обнаружились трое совершенно живых и здоровых, но жутко чумазых солдатиков.
Упершись спинами в обгоревшую стенку, они внимали своими носами запах горелого мяса.
Напротив же сидел четвертый их товарищ - труп, за тлеющими губами которого выглядывали черные зубы. Неприятная ухмылка погорельца расплылась по его сгоревшему лицу. Руки же, скрюченные какой-то неведомой доселе силой, будто бы пытались дотянуться до люка. Но что стараться им, если же обладатель их не только поспешно подписал договор с самой матушкой, но явно был этим доволен?
Молча сидели друзья его.
Несколько десятков минут назад они успели забраться сюда, спасаясь от гнева грозненских высоток, извергающих из себя смертоносные пули. Казалось бы, трусы! Но о каких геройствах речь, когда ведешь войну не с людьми, а со зданиями, скрывающими этих самых людей? Многотонные гиганты, не желавшие сдаваться без боя, поливали солдат градом и молниями, уподобляясь богам из древних мифов. Кто бы ни говорил, но город - это страшная сила. Таит эта сила в себе смерть и тупую холодность всего неживого.
-- И долго мы тут сидеть будем, а? - прорвал мертвенную тишину один из солдатиков.
-- А куда ты рвешься? - вопросом на вопрос ответил его второй по счету товарищ, - Слышишь? Тишина. Значит мораторий власти объявили. А в такое время нам высовываться уж точно нельзя. Сам же знаешь нравы этих горцев.
-- Чеченов? Да черт бы их всех побрал, гадов этих!
-- Тихо, рядовой. Злость тебе понадобится позже.
-- Да когда позже-то, а? Наши ребята там умирали, а мы…
-- Тихо! - оборвал его товарищ и стукнул кулаком по стенке бронемашины, - Мы в ловушке тут, паря. Предали нас и забыли. Думаешь есть ли смысл идти туда и дохнуть как мухи в паутине?
-- Не знаю, не знаю я!
-- Вот и молчи, паря. Молчи. На него вот посмотри и сразу все поймешь.
Недовольный солдатик сразу понял о ком сказал его товарищ. Он мельком поглядел на пустые глазницы своего бывшего сослуживца и по спине его пробежали мурашки. Слишком уж убедительными были аргументы этого четвертого, очень уже молчаливого солдата. Казалось, что он-то и знал всё: как, зачем и почему “наши ребята там умирали”, но правда была настолько уродливой, что лучшим выходом было лишь гробовое молчание.
Третий солдатик, уткнувшись лицом в каску, зловеще молчал и как бы даже не слышал своих сослуживцев. Он будто тоже узнал всю правду, что таил в своих пустых глазницах труп, сидящей напротив. Будто знал, но что-то внутри мешало ему показать её всему миру. Пускай бы этот мир и ограничился этой БМП. Но третий солдатик все равно стеснялся или боялся проговориться. Что-то сжало его сердце, сжало и угрожало разорвать его изнутри.
Заехав на тротуар, машина повалила электрический столб. Провода, навалившиеся на стального гиганта, в скором времени обвили его, словно тропические змеи. Солдатики, первый, второй, третий и, возможно, четвертый - все чувствовали как эти электрические змеи будто бы затягивают петли на их шеях. Но что до этого четвертому? Побывавший за гранью смерти и жизни, этот удивительный погорелец мог уже не бояться второй казни. Отныне он, как и правда стоящая за ним, были вечны. Но о других обитателях здешнего бетонного леса сказать такое было нельзя.
-- А вы знали кого-нибудь из экипажа? - снова прорвал тишину первый солдатик, придвинувшись к своему соседу.
-- Знал. Да только рассказывать мне не хочется.
-- Так чего так, а? Почтим память пацанов же, правильно?
-- Да чего ж ты балабол такой. Незачем нам, живым, о мертвецах говорить. Я вижу, ты сам таким же хочешь стать? Все рвешься куда-то, интересуешься.
-- Чего? Да ты… Да вы.. Нахер вас, вот что! Сержант ещё, ага!
-- Да, сержант. Просто знаешь, паря…
-- Не знаю я, и слышать ничего не хочу от сволочи такой! - солдатик плюнул себе под ноги и отвел взгляд куда-то в пустоту.
-- Ну как знаешь, паря.
Третий товарищ все также настойчиво продолжал молчать. Впиваясь лбом в каску, он широко открыл глаза и громко дышал. Вырваться хотел он, спасти других хотел, но что-то внутри мешало, рушило его дух и он молчал.
Жуткая тишина поглотила город и все, что в нем находилось. Будто бы четвертый, безымянный солдатик на время стал его правителем. Ни шороха, ни слова - ничего не было слышно в ночи. Холодная и темная, она бегала за тишиной рабыней и заставляла всех трепетать. Но что этот трепет по сравнению с молчанием четвертого? Немотой всезнающего, немотой Бога. Солдатики, сидевшие в ту ночь в БМП, чувствовали эту тишь и что-то страшное и необъяснимое, что-то такое же темное и уродливое, как и их лица, рождалось тогда в них.
Ночь ли, день ли за броней - не знали об этом солдатики. Словно кроты, зарывшиеся глубоко в землю, они сидели в машине и молчали. Никто даже не думал о том, чтобы высунуться наружу и осмотреть окрестности - слишком высок был шанс поймать пулю.
-- Закурить бы, а… - заунывно протянул первый солдат, пытаясь размять затекшие члены.
-- Не накурился на гражданке, что ли? - угрюмо спросил второй.
-- А вот не накурился! Да и вообще, молчали бы лучше, а! Сержант, сержант! А прячешься как крыса какая-то!
-- Да помолчи ты уже. Меня испытать хочешь, паря?
-- А может и хочу! - завелся парень и злобно сверкнул глазами.
-- Ну флаг тебе в руки значит, - спокойно ответил ему сержант и закрыл глаза либо от усталости, либо от внутренней злости.
В бронемашине снова повисла зловещая тишина.
“Гад!” - тихо выругался первый и снова замолк.
Третий солдатик, откинув каску в сторону, смотрел прямо на труп, что сидел напротив него. Он пытался вглядываться тому в пустые глазные дырки, пытался раскрыть его тайну или хотя бы на одну десятитысячную приблизиться к её раскрытию. Но сгоревший товарищ продолжал таинственно улыбаться, все также играя роль немого мудреца. Помимо всего прочего, он начинал уже довольно заметно разлагаться. Зловоние гнили медленно распространялось по десантному отделению, приходя на смену запаху горелого мяса. Смрад заполнял собой все углы и дырки, не давая ни единого шанса на спасение. Люк хоть и не был герметично закрыт, но запах все равно предпочитал оставаться именно внутри, тем самым отягощая и без того непростую жизнь трех товарищей.
-- И все-таки, нужно закурить, - толкнув в бок третьего, решительно заключил первый солдатик.
В ответ он почувствовал лишь томный взгляд сержанта и легкое телодвижение третьего товарища.
-- Да чего вы, а? Будете дышать херней всей этой?
На его слова снова никто не ответил.
-- Ну и сидите, придурки!
Парень достал из кармана растрепанную пачку и вытащил оттуда одну небольшую сигаретку. Пошарившись ещё немного в кармане брюк, он извлек оттуда зажигалку.
Движение: кончик курительной палочки чуть загорелся и солдатик поднес другой её конец к своим губам. По отделению начал распространяться запах дешевого табака. Путаясь со смрадом, царящим вокруг, он в скором времени спокойненько растворился.
Неожиданно третий солдатик резко ударил по руке своего товарища и сигарета улетела куда-то вниз.
-- Нельзя, нельзя! - срывающимся голосом крикнул нарушитель спокойствия и вцепился руками в ворот куртки сослуживца.
-- Ты чего, чего творишь, идиот?! - жертва вероломного нападения оттолкнула от себя взбесившегося солдатика, после чего принялась водить руками по днищу машины, надеясь найти свою сигаретку.
-- Придурок, блять! Нельзя? Это таких, как ты в армию брать нельзя, вот чего! - продолжая поиски своего ключика к спасению, бормотал первый солдатик.
-- Нельзя. Т-ты не уважаешь его, что ли? - пытаясь снова усесться на свое место, сказал третий.
-- Кого его-то, а?
-- Товарища своего, - неожиданно ворвался в разговор сержант и тут же замолк.
-- Товарища! Как поминать значит, так вы молчите, блять, а как об уважении заговорили все тут как тут! Герои какие, а!
-- Да, не уважаешь ты мертвых, не уважаешь. По лицу видно, - промычал из своего угла третий солдатик.
-- Да пошел ты, идиот! Нашлись мне тут моралисты!
Так и не обнаружив заветной сигареты, солдат нервно дернулся и плюнул себе под ноги.
-- Вот и не уважаю! Никого я из вас тут не уважаю!
Но на этот раз все снова решили проигнорировать особо разговорчивого товарища. Слишком уж он не вписывался в здешнюю обстановку, а значит внимания точно не заслуживал.
Четвертый слушал все эти бессмысленные ссоры и крики и продолжал загадочно ухмыляться. Ясно: он был выше всех здесь находившихся, а значит имел полное правило на эту насмешку. Ему не нужны были ни сигареты, ни уважение. Запах его тоже ни коем образом не интересовал. Он наблюдал за всей этой нелепой суетой и откровенно смеялся. Но кто же мог услышать его мертвецкий смех?
БМП, так радушно приютившая сиротливых солдатиков, вкушала лучи полуденного солнца. Прижимались к стенкам её обитатели, изнемогая от нехватки чистого воздуха. Никто из них не знал друг друга по имени. Случайным образом оказавшись не только в этой машине, но и на войне, эта компания призрачно присутствовала как бы везде, но в то же время и нигде. Они уже числились в списках пропавших без вести, но, кажется, они пропали ещё во время своего рождения. В то же самое время их имена находились в списках действующих подразделений. Обреченные на мучительную погибель, эти испарившиеся из объективной реальности солдатики молча сидели и думали о своем.
Их схожие трафаретные лица растворялись в темноте, заполонившей все пространство машины. Чем они были лучше своего четвертого товарища? Такие же черные и обгоревшие, они сидели и жадно глотали испорченный воздух. Они жили, чувствовали и страдали. А тот же, четвертый, вступил уже на новую ступень развития.
Быть может, выглядел он ужасно: обожженное пламенем лицо, искореженные и вывернутые конечности, почерневшая голова, испещренная клочками уцелевших волос. Но духовно этот самый солдат давно перерос своих товарищей. Он знал все, но не при этом не был отягощен лишними чувствами и ощущениями. Отныне его взгляд на мир был предельно холодным и в то же время объективным. Живые же обитатели бронемашины подобной привилегией вовсе не обладали, потому сам факт их существования приносил им неимоверные страдания.
-- Я так не могу. Не могу. Он ведь знает… Знает! - неожиданно забормотал третий солдатик, пытаясь подняться на ноги.
-- Да чего ты несешь-то, а? Совсем от вони башка поехала? - послышался раздраженный голос первого.
- Молчи, молчи! Ты глупый, не понимаешь! А он, он… он все знает, все ! - указывая пальцем на труп, продолжал бормотать парень.
-- Думаешь, знает он, почему ребята наши там умирали, а? Я, блять, лично видел как одного из наших чечены распяли и из окна выбросили! Думаешь этот-то кусок мяса знает, че тут вообще творится? Он мертвый, блять, мертвый! Вони не чувствуешь? Думаешь он сам, перед тем как сгореть, не думал о том, за что же его так, а?!
-- Думал… думал. Ну а как умер, так все и узнал сразу. Я уверен, уверен, что узнал!
-- За себя думай, придурок! Я знаешь, видел как парень один лежал и умирал. Плакал, блять, знаешь, и умирал. А я сидел и смотрел. В глаза, понимаешь, смотрел! Он уже сдох, а я все сидел и смотрел на глаза эти голубенькие. Слезы, знаешь, испарились уже, а глаза все равно такие живые, такие красивые! И че, думаешь, мне таких мыслей в голову не приходило? Приходили они, приходили, блять. Но я в руки себя взял, взял! - парень со всей силы ударил кулаком по стенке и из глаз его потекли слезы, - Понял, что жизнь-то важнее всей этой херни! Думаешь, че я в бой рваться хотел? Я жить хотел, жить, блять! Хотелось почувствовать все, попробовать, а не гнить тут вместе с трупом этим! Но твоя взяла, видать, не хватило духу у меня вырваться и побежать отсюда, а! Смерти, кажись, захотелось мне! Доволен, идиот?!
Высказавшись, первый принялся жадно хватать губами смрадный воздух, смахивая слезинки с глаз. Казалось, что он, словно заводная игрушка, испустил дух и остановился на месте. Третий же в растерянности посмотрел на яростно вдыхающего кислород товарища и схватился руками за волосы.
-- Чего ты теперь жертву строишь, а? А ты молчишь чего, сержант? Тоже, блять, осознание к тебе пришло, гляжу? - переводя дух, сказал первый.
Сержант спокойно выдохнул и сказал:
-- Я жизнь тебе, паря, спасти хочу. Думаешь, вырвешься отсюда и пожить успеешь? И дурачку этому я тоже помочь хочу! Вот поведу я вас в бой, поведу вас врага бить, а что с того? Все вы там же и поляжете. Вы, молодые, жизни не видели. А на войне что за жизнь? Ты, дурак, в удачу поверил и думаешь, что она тебя живым отсюда вынесет? А вот ни черта! Не я бы - уже мертвый валялся вместе с экипажем!
- Да пошел ты нахер, командир! Я уж лучше минуту проживу но… - воздуха парню уже совсем не хватало, - ...но по-настоящему проживу, пронесусь, а! Чем вот так вот, как крыса тоннельная, хоть тыщу лет жить!
-- Дурак! Я-то видел как таких же ребят ногами вперед выносили! Это же не первая война на моей памяти, паря!
-- Да мне-то какое дело? Жить хочу. Хотел. Жить!
-- Да помолчите! Помолчите! Он же слышит все, слышит! - ворвался в разговор третий солдатик, продолжая дергать себя за сальные волосы.
-- Сам молчи, больной! Я из-за вас жизнь на глазах теряю! Чувствую, чувствую как уходит она из меня.
После этих слов в отделении снова повисла тишина. Электрические петли сильно стянули шеи бедных сослуживцев, а запах гнили глубоко вошел в их легкие. Спастись пытались эти солдатики, спастись от смерти, от жизни, от реальности хотели, но каждый все равно столкнулся со своим кошмаром. Лишь четвертый сидел и ехидно улыбался, будто заранее зная об их горькой судьбе.
Черт знает, сколько ещё времени прошло с момента их последнего разговора. Находясь как бы за гранью человеческого разума, обитатели бронемашины даже не обращали внимания на такую великую условность как время. Мир потерял их, они потеряли мир, но все же не достигли того просветления, которое таилось в таинственном погорельце. За пределами бронемашины тем временем властвовал туман. Тихо было. Лишь издали доносилась трескотня пулеметов и раскаты артиллерийских орудий.
-- Не могу, нет сил, нет! - закричал третий солдатик и неожиданно для всех рванул к люку. Мобилизовав все свои внутренние силы, паренек толкнул его ногой и вывалился наружу. Чистый воздух, густой утренний туман тут же поглотили его бренное тело. Возможно, он бежал. Может быть, плелся. Но туман скрывал все эти незамысловатые движения. Парень чувствовал, как легкие его наполняются чистым воздухом. Он чувствовал как солнечный свет заставлял веки непроизвольно закрываться. Но все эти ощущения были глубоко ему противны. Желание узнать то, что таил в себе его четвертый товарищ, овладело разумом и телом. Ноги, словно зная место, где все должно произойти, безропотно вели своего хозяина. Туман же давал преимущество: теперь никто не в силах был его остановить, ибо он стал невидимкой.
Сержант хотел было тоже дернуться к люку, но звук выстрела, прогремевший на всю округу, вдруг остановил его. Что-то ёкнуло в его сердце и он упал на металлическое днище машины. Казалось, будто выстрел сразил именно его, но никаких следов крови не было видно.
-- Сержант, ты чего, а? Чего ты? - прозвучал голос первого солдатика из глубины десантного отделения.
Звук этот показался сержанту далеким эхом. Руки его тянулись куда-то к свету, к туману и чистому воздуху, но этот окрик возвращал его обратно к сгоревшему трупу, запаху гнили и машине. Тело его уже оказалось где-то на дороге, а голова все еще представляла бронемашину с трупом внутри. Кажется, он шел. Пытался ли найти третьего солдатика или просто не выдержал - не ясно. Сержант просто шел меж грозненских высоток и медленно растворялся в тумане.
Оказавшись один на один с четвертым, первый солдатик хотел было добраться до выхода из бронемашины, но его тело изнутри что-то сжало. Конечности онемели, глаза впились в изуродованный труп напротив. Смерть побеждала, но солдат не хотел признавать этого страшного факта. За стенками бронемашины - трупы. Внутри - уродливое чудовище, пожирающее людские души. Улыбка, улыбка всезнающего существа, не сходила с лица погорельца. Он усмехался над живыми, смеялся над их слабостями, шутил над их ничего не стоящими чувствами.
-- Ты должен плакать, плакать как тот пацан! Почему ты улыбаешься, ублюдок?! Уйди, уйди от меня!
Парень кричал, но никто не мог его слышать. Уродливым фасадам новостроек было все равно на истошные крики какого-то там человека. Третий солдатик исчез в пучине смерти и иррациональности, сержант - в тумане. Крик переходил в плач, плач переходил снова в крик, но ничто не могло убрать улыбку с лица мертвеца. Его правда была горькой, она коварно била под дых, но это не уменьшало её силы. Она лишь росла. Смех разносился по городу с дьявольской скоростью. Тот самый мертвецкий смех, не понятый никем, теперь закрывал собой весь горизонт. Это был тот самый красный андреевский смех.
-- Уходи! Уходи! Ты не можешь, не можешь смеяться! Заткнись, блять!
Но четвертый был неумолим. За тлеющими губами виднелся ряд черных зубов из-за которых и разносился смех. Он знал, знал, что станется теперь с этим солдатиком, но явно хотел его ещё помучить, истощить своим мертвым цинизмом.
Парень, не имея возможности отвести взгляд от трупа, схватил себя за волосы и снова закричал. Крик уносился в пустоту. Он растворялся в запахе гнили и просто исчезал.
-- Заплачь! Я знаю, знаю, ты плакал!
Погорелец, продолжал улыбаться, а слезы текли лишь из глаз кричащего солдата.