Иногда, когда я рассказываю студентам об инструментальной музыке, мне нравится представлять музыкальные эпохи как людей. Как собеседников.
Вот передо мной эпоха Барокко, пышные господин и дама: много красивых речевых оборотов, сильные голоса. С ними хорошо, хотя и немного боязно: иногда кажется, что им не до тебя. И они просто забывают, что ты, человечек, тут , рядом. И не в первый раз уже. А они и не помнят тебя особо: "А откуда вы, собственно? Боже, как интересно! А давайте мы расскажем вам вот об этом. Слышали уже? Ну надо же... А все равно ещё раз послушайте. А откуда вы? Ах, ну да, спрашивали уже. Так откуда? Возьмите пирожное". А монотонный бас господина Барокко все убаюкивает, успокаивает, и ты уже не помнишь, какой концерт Рыжего монаха или господина удачливого Генделя это по счету - прекрасное Барокко несёт тебя в волнах разговора. Иное дело ужин с господином Бахом. На столе свеча, ужин небогат, но вкусен. Парик хозяина висит в углу, и он не похож на свои портреты: просто отец семейства, в глазах которого смех, грусть, жизнь. "Дети, вам уже спать пора, идите, любимые. А мы тут поговорим, ладно? Эх, знаете, сударь, сложно сейчас : Филипп-Эммануэль болеет все время, как все малыши. Остальные здоровы вроде. Но да, сложно бывает. Бог? А что Бог? Да, говорим . Да, отвечает. Бог ведь тоже отец, он не может молчать, когда его дитя задаёт вопросы. Вот послушайте этот вот разговор. Как? Я записал, звучит теперь. Но знаете, да. Сложно бывает . Вот, попробуйте пирог. Жена пекла. А я пока вам расскажу". Тепло, хорошо при свете свечей. Течет разговор неспешный. Как будто ныряешь в глубокое теплое море: а там бездна. Говоришь с человеком - а в нем весь мир и звёздное небо в придачу. Хорошо. А вот господин Классицизм. Ни у кого в мире больше нет такой правильной речи. У него какой-то кристальный, прекрасно модулированный голос. Каждый его жест, интонация - все настолько красиво, что перестаешь дышать на этот хрупкий и прекрасный бокал из тонкого хрусталя. "Да, давайте поговорим с вами. Но есть же линия, которую я не нарушу. Так давайте поговорим о природе. Природе вещей? Что вы... Я, пожалуй, расскажу вам о пейзажах во Фландрии, о красотах Австрийских альпийских лугов. Но главное - не нарушить линию". Идёт разговор. Разговор ли? Монолог хозяина дома. Завораживающий совершенством литературной формы, в котором нет места внезапности и неожиданности. И тут на тебя налетает Романтизм. " Ну, доброго дня, Романтизм, приятно с тобой встретиться за дружеским обедом. Как жизнь?" "Знаешь, я...". И Романтизм , то бурно жестикулируя, то запуская нервные длинные пальцы в растрепанную шевелюру, рассказывает тебе всю свою жизнь. Он многословен. Он эмоционален. Он хватается то за сердце, то за кухонный нож, то за перо и бумагу. Иногда тебе кажется, что, увлекшись рассказом , он сейчас кинется тебя обнимать. Или ударит. Или вообще убежит куда-то, что, вернувшись через пять минут, как ни в чем ни бывало, продолжить рассказ. Бурлит рассказ, идёт разговор. Нет. Бежит. А господин 20й век непрост, ох, как непрост. Ощущение, что ты сейчас говоришь с гением, в котором уживаются (или не уживаются) 10, 20, 100, миллионы разных личностей - от сумасшедшего профессора до эстета с тонкими усиками, от рационального до мозга костей математика до эмоционального до крайности поэта. Весь ваш разговор - сложная конструкция из намеков, аллюзий, отсылок, реминисценций. И в какой-то момент замечаешь, что уже неважно, на каком языке вы общаетесь - мир стал воплощением единого музыкального текста, рабочим столом ученого, игральной доской гениального шахматиста, организмом - живым и дышащим - существующим по своим законам. И тебя увлекает этот новый мир, твой собеседник. Скачет разговор, затягивает ввысь или в бездны, несёт за собой вдаль.Вперёд и вверх. Plus ultra. Все дальше... Мне нравится представлять разговоры с ними, считая музыкальные эпохи людьми, собеседниками. Это целый мир. И мой мир тоже.
