В середине лета 1783 года с Балтийского флота на быстро растущий Черноморский перевели 3878 флотских офицеров и матросов, среди которых числился и 38-летний капитан-лейтенант Фёдор Фёдорович Ушаков. Прибывших по числу строящихся семи боевых кораблей разбили на команды, коим доверили дальнейшее морское строительство.
В то время в торговый порт Херсона иностранные корабли пускались безо всякого карантина: они доставляли провизию, фрукты, вина, множество других полезных грузов. Флотский офицер из экипажа Ушакова Иван Андреевич Полномочный вспоминал в своих мемуарах: «…Судов иностранных приходило разных много, по Днепру стояли… Карантинов не было и пропущали суда просто… Турецкие суда нам привезли зло и заразу».
Первые случаи чумы в Херсоне проявились уже на исходе мая, а в октябре эпидемия вспыхнула с такою силою, что работы пришлось приостановить. Специально турки завезли её в Россию, в качестве биологического оружия, или она распространилась случайно, но вскоре эта хворь приобрела масштабы локального бедствия. Работы встали: адмирал Клокачёв приказал вывести с верфи людей подальше от заражённого города в степь. С мая по октябрь только военных моряков и адмиралтейских мастеровых у него умерло 385 душ. Чума бушевала и в Таганроге, и в Севастополе, и в других прибрежных городах. 13 июня Екатерина Вторая написала Потёмкину: «Дай мне знать о продолжении, или улушеиин, или пресечении язвы; сия меня стращает, опасаюсь всё, чтоб не прокралась паки… внутрь России».
Клокачёв приказал начальникам флотских команд, применить меры для предохранения своих подчинённых от заразы. Он даже не решился отправить из Херсона в Ахтиар спущенный 16 сентября на воду корабль «Слава Екатерины», чтобы исключить возможность занесения туда «заразы». О том, что чума разносится живущими на людях и крысах блохами, в то время ещё не знали. Команды жгли повсюду дымные костры, усиленно обтирались уксусом и жевали чеснок, считая, что только таким способом можно предохраниться от заразных испарений. Ушаков также не был сведущ в природе постигшего их бедствия, но во время средиземноморских плаваний и морских переходов из Балтики в Архангельск он уже сталкивался с эпидемиями скорбута (цинги) и оспы, и потому хорошо знал правила организации карантина.
Лагерь своей команды капитан приказал обнести камышовым плетнём, выходить за который без его личного на то дозволения строго настрого воспрещалось. Личный состав он разбил на артели, каждая из которых выстроила себе отдельный камышовый курень, рядом с которым обустроила несколько землянок и ко́злы, на которых проветривалась и окуривалась одежда. Заболевших отправляли в стоявшие вдалеке от лагеря отдельные палатки. Ещё дальше располагался карантинный лагерь для выздоравливающих.
Выход из лагеря за продуктами и водой осуществлялся только по крайней необходимости и только в присутствии офицера. От матросов требовали при встрече разговаривать, отвернувшись друг от друга. В случае обнаружения заболевшего, все, кто контактировал с ним, отселялись в индивидуальные землянки, за чем Ушаков наблюдал лично. Также только в его присутствии осуществлялся перевод заболевших и выздоравливающих. Все до единого ослушники строго и показательно наказывались. Ушаков с самого начала своей службы был ярым противником физических экзекуций, но в данном случае действовал жёстко… иногда даже жестоко: это был именно тот случай, когда жалеть — означало, не жалеть. Строгими мерами он добился того, что, когда в других командах заражённые ещё появлялись (27 октября умер даже сам адмирал Клокачёв). У Ушакова с 4 ноября 1983 года эпидемия прекратилась. За это 17 декабря непосредственный начальник Ушакова командующий флотской дивизией капитан 1-го ранга М. И. Войнович, а следом за ним и заменивший в Херсоне Клокачёва генерал-майор А. П. Муромцев, объявили ему благодарности. Опыт Ушакова стали изучать и перенимать.
Рамблер
Леонтий Раковский
Адмирал Ушаков
Часть первая
Глава XXIII
С каждым днем эпидемия все усиливалась. У Ушакова умер еще один матрос, Сидоркин, а в других командах – флотской, солдатской, артиллерийской – чума косила народ направо и налево. Еще больше жертв было среди гражданского населения. Кто мог, уезжал из Херсона, бросая все.
Согласилась уехать и Любушка.
– Береги себя, будь здоров! Весной увидимся! – говорила она Федору Федоровичу на прощанье.
В день ее отъезда лекарь выписал из карантина Веленбакова. Нерон был совершенно здоров и напрасно томился больше недели в одиночестве и безделье.
Вечером Нерон пришел к Ушакову. За чаем он рассказал о том, как отдавал сегодня рапорт вице-адмиралу:
– Прихожу я в адмиралтейство, гляжу – поперек адмиральского кабинета прибита доска. «Где вице-адмирал?» – спрашиваю вестового. «В зале». Я – туда. Вижу – в самом углу залы, за столами, как за укрытием, сидит адмирал. Вошел, доложил. Подаю рапорт – не берет бумаги. «Кладите в ведро с уксусом, что стоит в передней», – говорит. Я положил: пусть себе мокнет! Вернулся в залу. «Приехали, – говорит, – в такую лихую пору. Назначаетесь командиром корабля номер два».
– Это пятидесятипушечный «Андрей». Там вчера два матроса заболели. Смотри!
– Э, меня чума не заберет! – смеялся Веленбаков.
Наутро Клокачев прислал приказ: «Ввиду того что моровое поветрие усиливается, все работы на верфи прекратить, а команды кораблей вывести в степь».
Стали собираться на новые квартиры.
Весь вечер и большая часть ночи ушли на обдумывание предстоящей борьбы со страшным врагом. В эту ночь Ушаков составил диспозицию боя, который он собирался дать чуме. Он вспомнил и разобрал оба случая чумы в его команде.
Мичман Баташев, как узнал впоследствии Федор Федорович, забежал накануне на корабль № 2 к приятелю, а матрос Сидоркин, стоя на карауле, одолжился у прохожего табачком.
Ушаков пришел к выводу, что главное – это беречься посторонних и держать себя и одежду в чистоте. Кроме того, чем меньше зараженный район, тем легче борьба.
К утру он составил примерный план лагеря и правила жизни в нем.
На рассвете адмиралтейские казармы опустели. Все команды, взяв пожитки, ушли в степь.
Ушаков поднял своих раньше всех. Он отошел в степь, вымерил нужное пространство и сразу поставил часовых, чтобы за черту лагеря – ни одного постороннего!
Часть людей под командой расторопного боцмана Макарыча отрядил к реке за камышом. Остальные под наблюдением офицеров рыли по указаниям Ушакова землянки и ставили палатки.
И всюду поспевал он сам.
Работа кипела.
Работали охотно – на воздухе, не в надоевших мастерских. Хотя чем выше подымалось солнце, тем становилось тяжелее.
Все другие команды устроились на новом месте за один день, а ушаковская – только к вечеру следующего дня вошла в палатки.
Ушаковский лагерь резко отличался от всех даже по своему внешнему виду. У всех других стояли большие палатки или землянки, где было набито народу как сельдей в бочке.
Ушаков же сразу разделил свою команду на небольшие артели, обособленные друг от друга.
У всех ходили по лагерю свободно, из одной палатки в другую: «Нет ли огоньку?», «А ну-ка, ребятки, у кого разживусь щепоткой соли – завтра отдам!»
А к палаткам и землянкам артели ушаковцев не смел подойти никто из товарищей соседней артели.
За водой и покупками наряжались команды с офицером. С посторонними было строжайше запрещено иметь дело.
Перед лагерем выстроили отдельную больничку, а еще дальше, в степи, стоял страшный карантин.
День ушаковцев начинался с просушивания и проветривания постелей и одежды. Перед каждой палаткой горел костер.
Ушаков говорил:
– У нас тут одна работа и забота: беречь себя. Не ленись мыться, не ленись чиститься!
Он сам проверял команду и не щадил ленивых.
Только два случая чумы приключились в лагере Ушакова, и то вскоре после переезда из городских квартир.
Палатку и все вещи чумных сожгли, их артель расселили сначала по одиночным землянкам, а потом всех свели в новую палатку.
Прежнее место, где осталась лишь куча золы, окопали рвом.
Но это были последние жертвы среди ушаковцев, и Ушаков каждый день с удовлетворением выслушивал в рапорте дежурного по лагерю: «Больных моровым поветрием не оказалось».
Ко всем остальным лагерям часто наведывался казак со зловещим черным флажком на пике, а ушаковцы спали спокойно.
Страшная восточная гостья отступила перед бдительным и мужественным капитаном корабля № 4.
Капитан Федор Ушаков вышел победителем в этом беспримерном, трудном единоборстве с чумой.