Сегодня вспоминали с подружками про наше советское детство босоногое.
И встал у меня перед глазами мой пионерский лагерь.
Лагерь был от папиной работы, то есть для детей сотрудников МВД.
И такой это был лагерь, что после первой же проведенной смены, когда я вдруг услышала во дворе под гитару жалобную воровскую песню «не ругай меня мама, что попал в лагеря», - у меня даже ни тени сомнения не было, что автор плачется маме именно о своем детском лагере, похожем на наш. И только потом, сильно позже, когда я узнала о существовании Солженицына и Шаламова, я с удивлением открыла для себя и другое значение этого слова. Но лагеря действительно у нас были суровыми, что уж тут говорить.
Смена начиналась весело. Все знакомились, оценивали друг друга, прикидывали, кто с кем будет дружить. Все стояли довольные (начались каникулы), сытые (еще бы) и чистенькие (смена же только началась). Нас строили на пристани под свинцовым июньским небом, с Волги задувал холодный ветер, в руках у меня была набитая сумка с вещами и вкусными запасами. Наконец приплывал катер, все с визгом и возней грузились, мама или папа махали мне рукою и мы отчаливали.
По прибытию в лагерь в первую очередь нас взвешивали в медпункте, как овец. Теоретически это видимо нужно было для отчетности в высшие инстанции – потому что советские дети в пионерском лагере обязаны были толстеть и поправляться. Для того, чтобы получить правильную цифру со знаком плюс, нас взвешивали и в конце смены. Со мною же всегда выходило все наоборот, и пухлая медсестра в конце смены сокрушенно и неодобрительно качала головой, записывая мой итоговый вес.
Но это было потом.
А вначале все выглядело вполне весело: лето началось, первая смена, еще бодрые и рвущиеся в работу вожатые знакомились с вновь прибывшими нами, и развевался над лагерем на холодном волжском ветру поднятый флаг.
Но уже со следующего дня начались суровые лагерные будни. Утро начиналось с горна. Горн, конечно, был ненастоящий: это из радиоточки с огромным рупором неслась оглушительная звукозапись. «Вставай, вставай, кровати заправляй», - выпевал горн в 7 утра. От этих иерихонских звуков просыпалось все живое в радиусе 10 километров. За окном по серому небу быстро неслись тучи, и мысли о том, что сейчас надо встать, выйти под моросящий дождь и умыться ледяной водой из умывальников под березами для меня, городского ребенка, были первым огорчением. Вернее, даже не так. Первым огорчением было само пробуждение. Чужой запах общей комнаты и казенные запахи чуть влажного постельного белья разочаровывали еще до того, как я окончательно просыпалась.
Делать было нечего: полусонные, мы заправляли наспех кровати, не глядя напяливали спортивную форму и строились на площадке перед корпусами.
Зябкое сырое утро, острый запах мокрой сосновой хвои, шелест листвы над головой обдает сверху небольшим душем. Мы стоим покорные, хмурые. Перед нами расхаживает бодрый физрук. Нескладный длинноносый студент физкультурного факультета местного пединститута с удовольствием командовал «стройся» и «бегом марш», после чего первым устремлялся по лесной дорожке. Предводительствуемая им толпа вяло бежала сзади, а особенно сонные и ленивые просто плелись пешком. 2 километра ежедневной утренней пробежки для физрука были залогом счастливого и здорового детства.
По завершении пробежки, потные и красные, мы бежали к умывальникам под открытым небом. Вода – ледяная чистая вода, - холодила лицо, и на зубах долгим мятным послевкусием скрипела зубная паста «Чебурашка».
Зато впереди нас ждал завтрак. Но парадокс лагерного бытия заключался в том, что столовая располагалась в километре за территорией лагеря. Надо ли говорить, что территория лагеря была огорожена по периметру глухим металлическим забором - правда, без колючей проволоки и вышки.
Поэтому в столовую ходили так:
Вожатые командовали «в колонну по два становись», после чего мы строем, с барабанщиком в арьергарде, с речевками (-кто шагает дружно в ряд? - пионерский наш отряд!), шагали через лес в столовую. Один километр туда и один обратно.
К столовой мы подходили уже совсем проголодавшиеся, и едва войдя, наши стройные колонны мгновенно рассредоточивались за столами. Кормили нас обычно перловой или бугристой манной кашей, компотом и полуфабрикатными котлетами. Зато хлеба давали в избытке. Он лежал на столах дармовой горкой и пусть был не всегда свежий, зато съедобный и много. Это было важно, и из столовой мы выбегали с набитыми хлебом карманами в предчувствии долгого перехода обратно в лагерь если не сытыми, то хотя бы с надеждой на сытость по прибытии.
Возвращение в лагерь после завтрака вовсе не означало свободу передвижений. Вожатые нас подкарауливали и давали задания то нарисовать стенгазету, то разучить хором "Что мне снег, что мне зной", или готовиться к «Зарнице». Часто это им удавалось, так как суровый волжский климат, особенно неласковый к первой лагерной смене, все равно не давал надежд на мирные игры под открытым небом. Поэтому до обеда время обычно тратилось на общественно-полезные дела.
После обеда (километр туда, километр назад) был тихий час. Конечно, этот час был отнюдь не тихим, и мы развлекались тем, что рассказывали друг другу страшные истории. Особенной популярностью у аудитории пользовались мои вольные пересказы Эленшлегера, Эдгара По и Гоголя. Периодически в палату (да, именно палатами именовались наши комнаты, что символично) врывались вожатые - проверить все ли спят. И тут было очень важно уметь за доли секунды мгновенно упасть на подушку, закрыть глаза, поправить одеяло и прикинуться крепко спящей. Уже спустя неделю нам не было равных в искусстве мимикрии.
Лагерный вечер заканчивался уже обычным строем под флагом, и в отличие от утреннего построения, кроме нас появлялись голодные комары (много), и еще мы должны были обязательно надевать «пионерскую форму», - то есть белый верх-темный низ, галстук, а в тяжелых случаях еще и красные пилотки на голову. Горнист трубил «отбой», и мы бежали к своим палатам, чтобы переодеться и либо пойти на лагерные танцы (было и такое), или следить за вожатыми. Это почему то было для нас, мелкоты, отдельным удовольствием, - потому что мы (кстати совершенно справедливо) были уверены в наличии романа между нашей вожатой и физруком. Следопыты возвращались с места слежки и рассказывали с горящими глазами, как парочка сидела у реки обнявшись или целовалась за спортивной площадкой. Мы внимали жадно и потом смотрели на вожатую со смешанным чувством соучастия в тайне и необъяснимой жалостью к ней. Физрук нас не очень интересовал, - он вышагивал по утрам бодрой цаплей и зычно командовал свои «стройсь» и «бегом». Он был нам неинтересен.
Другое дело был плаврук. Этот меланхоличный мужчина лет сорока, высокий и краснолицый, сидел целыми днями в своем маленьком домике и чинил обувь. Это была его страсть, его хобби. Он и правда чинил наши сандалики виртуозно. Видимо, сапожничество было его призванием. Но пару раз за смену ему все-таки приходилось вылезать из своей синей будки, чтобы оправдать свое звание плаврука.
В те редкие дни, когда солнце согревало реку и землю, плаврук торжественно выходил из своего домика и строил нас под тем же флагом, делил отряд на группы по 10 человек, и с вожатыми, медсестрой и директором лагеря вел нас лесными тропками к реке. Участок для плавания был заранее огорожен сеткой для ловли рыбы, чтобы никто не вздумал уплывать в нейтральные воды.
Наконец первая десятка строилась в предвкушении заплыва, плаврук доставал свисток, и не успевал он отсвистеть, как река в самодельном садке для плавания уже бурлила и брызгалась от ликования десятков рук и ног. Первая десятка старалась побарахтаться подольше, но рядом с берегом нетерпеливо переминалась с ноги на ногу следующая группа желающих поплавать. По прошествии 7 минут (большие спортивные часы висели у плаврука на шее), свисток издавал новую, уже финальную, трель, и первая группа неохотно вылезала на берег. Спустя 5 минут происходил запуск в воду следующей группы, и так купался весь отряд.
Такая лагерная жизнь (с идеологически правильными кострами, с общественно-полезными делами, с условно-добровольными утренними пробежками и прочими прелестями) быстро мне надоела, и я все чаще вспоминала о родном доме, вкусной еде и теплом туалете.
Финал моей лагерной жизни был поистине эпическим.
Вечером мы пошли на ужин с речевкой, как всегда. На тропинке уже лежали длинные тени, пахло сосновой смолой и очень хотелось есть. Мы шли парами как настоящие маленькие заключенные и уныло думали о том, что нас ждало, - жидкий компот в столовой, слегка зачерствевший хлеб на случай ночного голода, и вечерний подъем флага. После ужина, уже выходя из столовой с набитыми хлебом карманами, я вдруг увидела своих родителей, которые стояли неподалеку и изумленно глядели на меня и мои карманы. Я увидела нашу машину и мамины сумки с домашней едой. Когнитивный диссонанс немедленно захлестнул меня с головой: они оттуда, из нормальной жизни, и сытые, а я! - я иду с черствым хлебом, в лагерь, отощавшая и голодная! От избытка чувств я разревелась и кинулась в родительские объятия. Потрясенные увиденной картиной родители немедленно забрали меня домой.
Вернулась я через неделю, уже в конце смены, чтобы забрать вещи, продемонстрировать подружкам новую юбку и таки взвеситься для лагерной отчетности.
Пухлая медсестра передвигала гирьки весов, хмурилась, и сверяясь с цифрами, показывающими мои метрики ДО лагеря, и осуждающе качала головой.
#ссср #детский лагерь #советское детство #жизнь в ссср #пионерский лагерь