Маленькая игрушечная гоночная машинка - плоская, состоящая из двух жестяных пластинок со впаянными колесиками - ее солнечным летним днем нашел отец на дне садовой бочки, когда перевернул емкость, чтобы очистить от мусора.
Номер на крыше и капоте, лобовое стекло - все это было просто нарисовано и теперь заржавлено, но для меня находка представляла, вероятно, большую ценность, я был так рад, что помню всю эту ерунду до сих пор. Вероятно, долго ныл и хныкал по поводу потери, не зная, где утерял, и вот ее выудили с илистого дна и сразу же мне вручили, как сокровище. Теперь с нею в руках прошел в тень к стене дома, там присел, разглядывая и вспоминая.
Остро помню тот день, не день даже, а один этот эпизод - он единственный увековечился из всего прожитого лета 1982 (1983?) года: вот ограждение, за которой высокая - для меня двухлетнего (или трехлетнего) - бочка, за ней огородик. А по эту сторону ограды заасфальтированная вроде бы площадка, где я чаще всего гулял под родительским присмотром. Сзади, за спиной ощущаю родную крепостную деревянную стену дедовского дома. Слева высокие толстые ворота, за которыми шумная жизнь, там проходила дорога. Справа страшный сарай, страшный, потому что в нем всегда темно и он всегда раззявлен на меня. А впереди вижу молодого отца, ему наверное столько же лет, сколько сейчас старому и седеющему мне. Он разгорячен и весел, и я умиротворен от того, что он тогда был весел.
О том, что заржавленная вещица с застывшими колесиками, мордочкой водителя и надписью "Стрела" на капоте является самой ценной ценностью в мире, я помнил в 1983-м (1982-м?) году, затем воспоминалось мне это в конце 80-х, в 90-х может вспомнил пару раз, и сейчас вот блеснуло напоследок. Сейчас уже кажется, что не было этого ничего, то есть было не со мной.
В доме, построенном дедом Федором Максимовичем, который умер за пять лет до моего рождения, я прожил три года. Значит случай с нахождением игрушечной машинки относится к младенческому времени. Воспоминания первых трех лет жизни.
Таких пустячных эпизодов отпечаталось с десяток. Храню их в памяти четыре десятилетия. Не знаю, зачем и что с ними делать, пока просто записываю.
Бесит, когда писака предлагает свое детство читателю, которому мало дела до чьего бы то ни было детства, ведь каждый читатель укомплектован собственным - самым красочным, самым чудесным младенческим воспоминанием. Ну так я не для кого-то, а сам для себя фиксирую этот невзрачный десяток бесцветных заржавленных сокровищ, поднятых со дна памяти, ценность которых, понятное дело, видна только мне.