Гора была высоко и очень манила.
Она была похожа на Ородруин. Он только что в нетерпении восторга прочитал «Властелина колец» видя теперь разбросанные переклички всюду вокруг.
Они жили на укромной стоянке у моря. До ближайшего городка – два-три километра. Свобода и одиночество окружали их.
Уединение прерывали редкие походы в город на рынок.
А так они повиновались солнцу, которое утром выныривая из моря пробуждало их к жизни, а вечером давая спасительную тень и прохладу опускалось за холмы, даря им отдых.
И еще гора.
Она была видна прямо в створе ложбины между двумя холмами. На границе холмов было небо, и вырисовывался красивый профиль, зубчатой башенкой походившей на крепостную башню.
В ленивые полуденные часы, когда галька на пляже обжигала пятки он смотрел на карте её местоположение.
Было недалеко, часть пути можно было пройти по дороге, которая дальше сворачивала к городку.
Гора сияла в небесных лучах.
Призывом.
К вечеру она темнела, менялась и он понимал Сезана рисовавшего свою гору много раз, выказывая свое любование в разные времена дня, в разные сезоны.
Но к вечеру прохлада затягивала их в послекостровые посиделки за чаем на площадке над обрывом к морю.
И он отворачивался от горы в нежные пастели закатного моря.
И вот однажды – этим сказочным оборотом вдруг повернулся день – он вышел налегке, оставив все вещи и палатку – один. Он чувствовал, что на эту гору надо идти обязательно одному.
Маленький рюкзачок с бутылью с водой и найденная по дороге небольшая, но крепкая палка. Легкая поклажа – легкая дорога.
Преодолевая настоенный упруго-солнечный и горячий полог воздуха, он вылез на гребень.
С гребня отстранение высоты дало вид на их стоянку и на оставшихся на ней. Вид стоянки уменьшился расстоянием и высотой, зато море стало больше, выныривая из-за раздвинувшегося горизонта.
Легкость пути давало уединение. Встрепенулось сердце.
Скользящий шаг принимал землю как спутницу, не попирая, а согласно опираясь.
Натянуло тучи, дождь быстро выдвинулся, как всегда бывает на юге.
Первые вестники воды начали нагонять его, когда он заметил сбоку от дороги полуразрушенный домик-остановку. Возблагодарив небеса он не поддавшись искушению перейти дождь нырнул под крышу. И это было вовремя, стена дождя налетев сменила реальность на дикие фантасмагории пляшущей воды которая была повсюду.
Ливень был короток и стремителен.
Ещё докапывали рассеянные капли, когда он вынырнул из домика. Теперь же, пока в легкости вымытого воздуха он приближается к повороту на гору, позволь мне читатель перенестись в недавнюю историю моего героя.
Поверь – я буду краток.
Сердце его кипело от страстей и неразрешенности. Год. Последний год. Или уже век. Тоска замораживала порывы. Ничто не складывалось.
Прерванная близость с единственным как ему казалось во всем мироздании созданным для него человеком, стояла неотступно перед глазами и перед душой, как кадр вдруг остановившегося и зависшего фильма. Вместе с ней - конечно же это была она - исчезли пульс и азарт жизни.
Попытки успокоения лишь вздергивали желания возврата в прежнее, которые бешеными табунами топтали сердце.
Куда, друг мой, куда мог он достучаться в своей переполошенной душе.
Но эта боль неразделенности выбросила его в поезд, летящий на юг к морю.
И он отдавал свою тяжесть летящим по обе стороны просторам. Несущемуся навстречу будущему, коего он не хотел загадывать.
Итак, он был один. И даже встретив в веселом троллейбусе, везущем всех от вокзала к морю нескольких своих друзей, он все равно был один.
Он хотел одиночества. А друзья кои были из рода прекрасных настоящих друзей – не мешали.
Все они никуда не торопясь жили в этом ритме молодости и неспешности. А он как Ассоль всё смотрел за горизонт, но парусов надежды не было.
Какой вожатый водит душу человеческую?
Но вернемся к герою.
Он вообще любил ходить. Ходьба по дороге, да еще не в городе доставляла удовольствие его телу.
Легко было идти, но дорога заворачивала в сторону, до этого же она была нацелена прямо в створ вздымавшихся в небо каменных объемов и великолепий.
Близко гора выглядела как вызов земли небу.
Он продолжил прямой путь. Между ним и началом подъема был луг, заросший высокой сухой травой. Ноги цеплялись и вязли в ней как в водорослях.
Но это лишь добавляло ему веселья и азарта. Подъем приближался.
Но луг был хитер, он медленно полз вверх подкидывая по дороге ещё и камни разного размера, плохо видимые в траве.
Постепенно гора исчезла из виду – начался подъем.
Проверить свою силу и соизмериться с чем-то большим, чем он сам – за этим может быть он и шел сюда. Освободить и испытать дремлющую в теле силу, как зверя в безумном восторге выпущенного из неволи.
Как зверь все видит и чувствует телом, так и он, сцарапывая с себя привычки цивилизации, лез впластывясь в выступы камней, где можно вставая в рост, страхуя себя палкой, где-то цепляясь руками, приникая к горе.
Тело становилось мокрым. Стащив пропотевшую футболку – он полез дальше.
Зная свои силы, он не отдыхал – на пару мгновений приостанавливаясь только, угадывая лучший шаг, путь, рельеф склона вверх и наслаждаясь взглядом назад, видом появляющейся панорамы.
Исчезло время, исчезло все.
Он застыл в восторге и в смешении энергий своего крепкого тела и тела горы.
Ни разу ни соскользнув ногой, подтягивая себя вверх – уклон был не сильно крут, он быстро поднимался.
Уже подпертый высотой снизу он выскочил на почти отвесный склон.
Там сквозил ветер и черной сталью вороны с резким шелестом в длинном легато прокалывали воздух, возникая и исчезая.
Надо было лезть в неизвестное.
Никогда ещё он не был так уединен, так равен себе и слит с собой как в этом карабканье и цеплянии по неверным камням.
Ни одной искры страха – сорваться или выйти на непроходимый отвес – не возгоралось в его сознании. Только азартная уверенность, только куда-то в небеса уходящая ведомость возвели его на внезапно открывшийся край небольшого плато. Это была уже вершина.
Ну, почти вершина.
Он успокаивал сердце маленьким загнанным волчёнком бившееся. И осматривался.
Всплеск действия завершился.
На горе было тихо. Тишина кувыркалась в ушах фантомами звуков.
Плато перечеркивала тропа, уходящая одним концом вбок склона вниз, другим – спиралью ведущая на высокие каменные останцы, они-то и были видны снизу как цитадель или зубцы башни.
Он не мог не забраться туда.
Бой был выигран. Плацдарм захвачен. Крепость пала.
Гора летела в голубом небе, мощным началом прорастая в твердь.
Летела и вся Земля неведомым путем в мироздании.
Он лежал на спине, закинув руки за голову, на каменной маковке, и небо твердило ему диктант, который, казалось, он вот-вот поймет.
Услышит слова. Фразы. Проступающие строки.
Переливы смыслов. Обрывки знаков.
Его боль ничего не стоила, его потеря была какой-то пылью на душе, которую свевала тишина.
Иная близость вдруг дотронулась до него.
Небо указом великолепия одаривало его полнотой, в которой ничего не надо было желать.
Ибо наслаждение солнечным ливнем перешептывалось в теле, перекликивалось в душе, перебрасывало мостики в те края, где огромный мир сиял в силе.
И сам он был светом и ливнем. И день был вечен.
Настежь застигнутый этой голубизной, теряя все слова по дороге, он падал в неё всё в даль, в даль, в покой.
Время неслышными часовыми стояло возле.
И где-то с окраины бесконечной голубизны трепещущими намеками начали проступать буквы его судьбы.
А к вечеру он спустился на стоянку к друзьям, и душа его была легка.