Как известно, Народ темен, капризен и мнителен. Оставь его на две минутки в покое – так сразу в башке чего-нибудь прокиснет и зашебуршится. Жизнь Народа следует тщательно обустраивать, дабы за миску похлебки вкалывал от рассвета до заката, к полуночи возвращался домой и, рухнув в направлении кровати, отрубался начисто. Чтоб вместо выходных – сверхурочные за палочки-галочки, респекты и почетные грамоты. Деньги Народу давать нельзя: от них он только наглеет да морально разлагается. А по праздникам – пять часов строем на параде и непременно с радостными улыбками. Вот тогда Народ в порядке и в тонусе. А от праздности он хиреет: пьет лишнего, думает не про то, матерится и впадает в уныние.
Как стряслась с Народом великая напасть – заточили его в затяжной праздности – одолели его тотчас черны помыслы, заметались в его башке черны лебеди. Застенал Народ, завыл, забился в конвульсиях. Мрачные предчувствия затянули хлипкий небосклон его разума.
- Ох, - ужасаются одни, – пока мы тут самоликвидировались, Голова-то Пан-или-Пропал все деревья втихоря повырубит и все парки запрудит бульдозерами. Выйдем мы однажды из дому – а уж парков никаких и нет.
- Он отменит последние маршрутки. Скажет: «На них все равно никто не ездил», - и цены на проезд подымет, - мрачно предрекают другие.
- Он закроет все поликлиники. Скажет: «В них вообще никто уже не ходил», - сокрушаются третьи.
- Он отдаст на поругание останки наследия, и настроят на их руинах совсем такое же только с газосиликатными пуговицами, - уверяют четвертые.
И мстится Народу в бреду самоизоляции, будто вот-вот постигнет его величайшее прозрение.
В это время Голова Пан-или-Пропал наслаждается благоденствием. Ибо больше никто не возмущается пробками, мусорками, кривой брусчаткой, выбоинами на дорогах, разверстыми люками. Приятно, когда пресловутый Народ не снует там и сям, чего-то вынюхивая, не сует свой нос в любое отверстие и не путается под ногами. До сих пор ни одному Голове не довелось пережить эдакое невиданное блаженство. Пан-или-Пропал такой первый. Вот не зря у него все-таки матушкино благословение.
Нестор Толкин