Вспомнилась жёнка с дочками. Как они там? Не накрыло ли бомбой? В городе, рядом с нашим домом, две большие пещеры, там они и прятались от бомбежек. Когда последний раз выскочил на побывку, чуть облагородил им быт, камнями заложил немного вход в пещеру, и вместо двери навесил одеяло, оно хоть и юг, а по балке от моря тянет холодом по ночам. Младшая моя, Галка ухватилась за меня, когда уходить собрался, слёзки льёт и причитает: «Пааапа»- я молчу, она «Папочка-папуля» - молчу, она – «Папочка, папулечка, кгасотулечка» - тут и мёртвый не выдержал бы. – «Что родная? Спрашиваю.» - «Ты только не умигай родной, мы тебя осень юбим, ты нас не блясаааай». Чуть сердце не остановилось…как же я их люблю. Невольно подкралась тварь-тоска: «Может быть уже любил?». – Нет, нет, и сто раз нет. Всё что угодно, пусть лучше меня разорвёт в клочья, чем один волосок с их головы упадёт. Фашист проклятый! Сколько ж ты гад бед нашим людям принёс! Восьмилетний ребёнок уже знает, что жизнь может внезапно окончиться от случайно залетевшего осколка бомбы, или от пулемётной очереди фашистского лётчика, специально выискивающего в развалинах детишек. Сколько ж их таких малышей побило, пока матери в госпиталях и в подземных цехах помогают фронту, дети сами по себе, только и слышишь, того больше нет, того ранили. Вот придумала малышня занятие по силам. Обходят разрушенные дома, ищут что может раненым пригодиться, несут в госпиталь, если какой металл попадётся, несут в литейку на переплавку. Потом из них мин наклепают наши, глядишь одним-другим гадом и меньше станет. Умолял жену эвакуироваться на большую землю – ни в какую. Говорит: «Не оставим тебя, без нас ты пропадёшь, а все вместе должны выжить, бомбёжки нам не страшны, привыкли поди уже за столько времени». Наши городские власти вон клянутся, что Севастополь не сдадут ни в коем случае, даже парад пытались устроить на 23 февраля, да фриц бомбёжку неожиданно начал, весь показушный праздник им обломал, хорошо хоть народ стрелянный, вовремя залегли, без жертв обошлось.
«Дядь Мить, ты видел как я того фраера подсёк?»- прервал мои мрачные мысли пацан, это он про офицерика, был такой клиент, отмучился, хай земля ему колючей проволокой будет. – «Сам ты фраер Яшка, хвастаться некрасиво, гордость есть самый большой грех и наказание за неё по полной программе тебе будет. – «Вечно ты дядь Мить всё малину испортишь»- Яшка обиженно надул свои пухлые губки. «Пацанёнок совсем, жить бы да жить ему ещё» - промелькнуло внезапно в голове, отчего стало совсем грустно как то.
«Тут есть кто живой?!» - и в наши апартаменты просунулась растрепанная рыжая голова медсестры Маруси. Совсем девчонка. Удрала из дома от отчима алкаша. Жили они от нас за две улицы, возле кладбища. Бабы судачили, что бил он её, нажрётся и лупасит флотским ремнём почём зря, та вырвется и на кладбище спрячется у священника местного в сторожке, пока горе-папаша не проспится. Вроде и мать её бил, пока не забил, но как то отмазался, мразь. В каких то органах работал, а им всё прощается падлюкам. А здесь она как у себя дома, среди отцов и братьев. Каждый норовит чем то вкусненьким угостить, порадовать малышку. Вывозили Маруську пару раз с передовой в город, день-другой, она снова здесь, потом свыклись, только когда начальство приезжало, прятали в дальней землянке, пока не уедут. Раненым при ней и стонать стыдно было, сколько ж она их спасла, родная? И где только силы в её хлипкой фигуре берутся? Поставили на довольствие, одежонку на вырост подобрали, даже как то наркомовские 100 грамм на неё выбил старшина. Да только и не нюхает она, говорит мол Боженька обидится. Пайку свою втихую старшине Вернигоре подливает, огромному хохлу с чёрными казацкими усищами. Тот делает вид, что ничего не видит, приглаживает усы, и с дежурным тостом: «Щоб наши диты, за вагоны не чиплялись» - отправляет содержимое кружки во внутрь своего бездонного желудка, громко выдохнув после этого: «Каждый выпье, да не каждый крякне».
Глаза моего Яшки плотоядно загорелись, как у мартовского кота средней блудливости: «Мадемазель, мы имеем большую радость видеть вас у нашего шалашу». - «Да заткнись, ты кот мартовский» - тормознул я его как обычно. Маруся счастливо улыбнулась, во все свои красивые зубки, единственное светлое пятно на её закопченном лице, самой лучезарной улыбкой, которую можно было себе только представить. «Жиииивы!!! Живы!!! Родненькие моиии! По бабски всхлипнула девчонка, и две дорожки счастья покатились из глаз, оставляя белые бороздки на её чумазой физиономии. «Мадемазель! Слухи о нашей с дядьмитей, кончине изрядно преувеличены, дай я тебя лучше поцелую напоследок дэтка». «Тьфу ты дурачок, глупенький, прекрати сейчас же глупости болтать, про напоследок, ты ещё доживёшь пока у тёти Цили восьмой наследник появится». – «Ну вооот, опять ты всё испошлила…» ржёт пацан. - «Помолчи ты паясник». «Как там потери?»- спросил я девчушку. «Ой, страшные, дядь Мить. Молодых, те что с последним пополнение прибыли, почти всех побило, чудные они такие, одного убило, все вокруг собрались, что то галдят по своему, всех и накрыло, одним снарядом, только клочья полетели». – «Я так и предполагал, когда их прислали, не долгожители похоже, ну да все там будем, упокой Господи их души» — пробормотал я крестясь. Завтра фрицы двинут вместо мамалыжников, егерей, а те и до нас наверное дотянутся. Сверху посыпалась земля и в лаз просунулась закопченная голова ротного: «Жива пехота»? Хриплым басом просипел он, говорить мешала окровавленная повязка на шее». «И этого цапнула, зараза», - отметил я, только сейчас осознав, что на нас Яшкой ни одной новой дырки после такого душегубства не прибавилось. «Дежурить посменно» - прохрипел ротный, «Могут ночью диверсантов закинуть». «Да, знам мы, знам, жеманно протянул Яшка. Не первый раз замужем», — добавил вслед удаляющему ротному. Мы с Машуткой прыснули с этого умника, а он так гордо: «Ну неужто бравый пулемётчик Яков Цигель, не заслужил всего один наградной пацалуй»? Машутка, устало улыбнувшись, выползла из нашего логова. «Ты спи, еврейская твоя морда, у меня всё одно бессонница, тебе фрица завтра бить, а с меня толку мало, в свои 45 на кузне всё зрение подсадил, больше патроны перевожу». - «Ну что я вам могу таки ответить? Насчёт еврейской морды вы даже где то и не правы, евреи они в основном в тылу сидят, складами заведуют, да денщиками при начальствах, а я гражданин СССР, русской национальности, раз здесь с вами, причём на голом энтузиазме, почитай добровольцем. Слышал стих дядьмить: «Видишь трёх богатырей? Средний Муромец – яврей. Вот и я тоже – советско-русский, былинный богатырь «Яков ОдессовЕц», только в руке у меня заместо копья - МГ, если жив останешься, так и заявишь потомкам. Заодно расскажешь сколько ты с тем богатырём гансов приговорил к высшей мере, и тут же привел приговор в исполнение». — Спи уж – болтун, находка для шпиёна. Сам доживёшь, сам и расскажешь. – «Неаа». Пробурчал сквозь сон Яшка, меня завтра кыкнут фрицы, чуйка меня никогда не подводит». – «Да спи уже ты анчихрист, пусть лучше у тебя три тупуна на языке вылезет, только живи черномазик»- в сердцах матюкнулся я. Хотя в словах его был какой то резон. Пулемётчик всегда был желанной добычей для ихнего снайпера, и то что мы с Яшкой до сих пор выходили из всех передряг живыми и невредимыми, было скорее похоже на чудо-чудное. Только фриц пристреляется, и накроет нашу лёжку, а мы уже давным-давно уползли, и с другого фланга режем поганцев.
Взяв винтовку я выполз из пещерки. Подозрительно тихо было на нашем участке, а слева и справа разрывы ушли далеко в тыл. Плохо дело, видать фронт таки прогрызли. Похоже нам каюк. Завтра будут добивать, просто бомбами завалят, перемелют на фарш, закопают живьём, и прощевай как звали. Я то пожил своё, и в гражданскую повоевал, семью создал, двух прекрасных малышек родила мне моя Олюшка, а эту малышню шибко жалко. Мало их после этой бойни останется похоже. Вспомнились жена с дочками. Как они без меня будут там. Комок подкатил к горлу, ладно надо жить пока живётся. Утро вечера мудреней.
Чуть забрезжил рассвет, началось. Сегодня было светопреставление пуще прежнего. Сыпали сверху с самолётов, пушки били беспрерывно. Как я и полагал, с нами решили кончать без потерь, но с фейерверком. Наша пещерка на удивление оказалась стойкой, выдержала сама, и нас с Яковом уберегла. К обеду обстрел начал стихать. В таком аду ничего не может выжить по определению, будут идти как на прогулку, тут мы с Яков Моисеичем их и приголубим. «Вставай оболтус, косить пора», - пырнул я его в бок». Тот потянулся как кот шелудивый и проворчал: «Последний раз в жизни хотел выспаться, и то не дали, совесть должна ж быть, хоть в минимальном количестве». – «Поползли, языкатый, кончай балаболить».
То что мы увидели наверху, уже нельзя было описать словами. Если где то и есть ад, то там раза в два посимпатичнее будет. Присмотрели две отдельные воронки поаккуратнее и залегли. Ждать пришлось не долго.
Точно, сегодня уже пошли егеря. Эти гады по трупам пройдут, не остановятся. Ну главное, что б поближе подошли. Вяло постреливая по сторонам егеря шли как на прогулку. «Прям как в «Чапаеве», когда то капелевцы шли»-мелькнуло в голове, «Музыки только не хватает, но мы сейчас енто дело поправим, и сыграем и споём, только плясать будете успевать. Яков дал длинную очередь, я с удивлением глянул на него, что то на него не похоже, еврей, а патронов не жалеет, промелькнула очередная глупость. Он как бы прочитав мои мысли улыбнулся до ушей и начал быть короткими. «Это вам за Одессу маму» - последнее, что засело в мозгу перед тем как всё моё сознание ушло в яркий свет. Мелькнула мысль – наконец то – отмучился, и сразу другая, если думаю, значит пока ещё жив...