Пощечина, затем вторая, еще и еще. Трясут за плечи, зовут по имени, в нос ударяет резкий запах нашатырного спирта, и я медленно открываю глаза. По лицам родителей понимаю, что случилось что-то нехорошее, только потом осознаю, что лежу на полу в прихожей. Меня поднимают, несут в комнату на руках, звонят в больницу. До этого дня я знатно мотала нервы близким, но сегодня побила собственные рекорды. Коридоры, палаты, МРТ, носовые кровотечения, обмороки, - все это демаркационной линией отделило воспаление моего возраста от настоящего и будущего. В эти недели мои четырнадцать лет еще лихорадило, а однажды утром они просто не проснулись. Фениксово пламя испепелило их и взамен подарило новую жизнь.
Но обо всем по порядку.
Впервые я увидела Ее давно. Она прошла быстрыми шагами, не удостоив меня даже взглядом, не оставив о себе воспоминаний. Я потом много слышала о Ней, но столкнулась лицом к лицу только в одиннадцать лет. Она оказалась воровкой. Нет, скорее, грабительницей: работала грубо, взламывала любую дверь и похищала самое ценное, иногда беря заложников и запугивая свидетелей. Когда Она ограбила меня впервые, я ощутила только Ее зловонное дыхание и холод. Подменяя моих близких на боль и слезы, Она забирала по частям еще живую меня.
От любви до ненависти, как известно, один шаг, равно как и в обратном направлении. Поворот на сто восемьдесят градусов: лицом к Ней, спиной ко всему миру.
Сначала Она завладела моим сердцем, а потом и телом. Подражая Ей, я облачилась в черную одежду и выкрасила волосы в цвет воронова крыла. Тогда мне казалось, что все это выделит меня в Ее глазах. Все, кто был против этой любви, казались мне либо врагами, либо попросту глупцами. Но нашлись и те, кто также как я был поражен Ею. С ними я чувствовала себя не так одиноко. Да, Она не обращала на нас внимания, но иногда мы видели Ее издалека или слышали о Ней, мол, проходила здесь недавно. Мы писали о Ней стихи, сочиняли песни, исполняли уже существующие. Мы подносили Ей свою боль и кровь, Она принимала подарки и, не поблагодарив, шла дальше, будто нас и не было на Ее пути.
Родителям не нравились эти мои новые знакомства. Чтобы встретиться с друзьями, я нередко обманывала. «Мам, я иду с Дашей в кино», - говорила, и, действительно, шла гулять в Дашей, да только не с той, о которой думала мама. «Стою на остановке, трамвая нет даже на горизонте», - честным голосом по телефону, а сама на крыше с сигаретой в обкусанных пальцах. «Это мячом на физкультуре прилетело», - врала бессовестно, а потом, сжав до скрипа зубы, пыталась вставить обратно сережку в накануне проколотую бровь.
Летом – лагерь. Пока вечером дети танцуют на дискотеке, уходили с подругой, также безответно влюбленной в Нее, купаться на речку. Лунная дорога рябила и таяла, илистое дно присасывало ноги. Купались в одежде. От воды она тяжелела, тянула ко дну, но страха не было. Мокрые, мы шли босиком по лесу, даже не подсвечивая дорогу фонариками.
- Будешь?
-Буду.
Курили одну за другой, сидя на поваленном бревне, ноги свесив в лесной ручей. Бесконечно читали стихи: свои, чужие, - без разбору. Это было то странное время, когда цепи, навешанные по всему телу, не лишали свободы, а демонстрировали ее.
Возвращались в корпус, конечно, с опозданием. Предупреждая шквал гнева вожатых, заходили с лицами, без слов кричащими: «Даже не пытайтесь запугать, я сам себе хозяин и уважаю лишь Ее!» В объяснительных писали, что все обвинения в наш адрес надуманные, а мы – жертвы. Естественно, ответы наши никто кроме вожатых не читал, а мы продолжали бесчинствовать, безнаказанные и ослепленные любовью.
Осенью снова в школу. Форменный сарафан, блузка, волосы собрать. Даже здесь можно было найти лазейки. Черная блузка подруги извлекалась из дальнего угла шкафа, а после уроков я бежала домой, успеть спрятать обратно до прихода родителей. В косы вплести траурные ленты и пусть только попробуют придраться. Пробовали. Смотрела на обвинителя волчонком, отвечала язвительно, впивалась зубами в бледные губы. Ненависть в такие моменты колыхалась вровень с любовью к Ней, а Она все так же меня не замечала.
Из школы встречал старший товарищ. Высокий, волосы длинней моих, влюбленный в Нее до судорог. Шли вечерними аллеями, говорили о разном, толкали друг друга в снег, делились новыми строками, которые неизменно посвящали Ей одной. Он мог бы любить меня. Я могла бы любить его. Но наши сердца были разбиты и склеены из осколков таким образом, что впустить туда кого-то еще было невозможно.
Этим утром все стало по-другому. Нет, наверное, правильнее будет сказать, что этим утром я сама стала другой.
Ощущение Ее присутствия выталкивает меня из постели. Ноги ступают по нагретому солнцем полу, в ярком свете кружатся невесомые пылинки. Она стоит ко мне в пол-оборота, тонкая талия затянута в корсет, лицо скрыто черным фатином. Смотрю на Нее с благоговением, чуть дыша. Она медленно поворачивается, фарфоровыми пальцами поднимает вуаль, и я вижу Ее настоящую. Искаженное ненавистью лицо, впалые глаза, раззявленный беззубый рот, из которого с гудением вырывается рой шершней. Гудение становится все громче, сливается с моим отчаянным воплем. Я чувствую ее запах, цепкую хватку. Слышу пронзительный смех и проваливаюсь в небытие.
Пощечина, затем вторая, еще и еще. Трясут за плечи, зовут по имени, в нос ударяет резкий запах нашатырного спирта, и я медленно открываю глаза. По лицам родителей понимаю, что случилось что-то нехорошее, только потом осознаю, что лежу на полу в прихожей. Меня поднимают, несут в комнату на руках, звонят в больницу. До этого дня я знатно мотала нервы близким, но сегодня побила собственные рекорды. Коридоры, палаты, МРТ, носовые кровотечения, обмороки, - все это демаркационной линией отделило воспаление моего возраста от настоящего и будущего. В эти недели мои четырнадцать лет еще лихорадило, а потом они просто не проснулись. Фениксово пламя испепелило их и взамен подарило новую жизнь.
