Я проснулась в совершенно незнакомой комнате, и меня в момент охватил липкий ужас. Едва не заорала, как вспомнила, что я нахожусь ровно там, где и должна быть. Первая ночевка в своей съемной квартире. Выдыхай, Вероника! А нервы точно лечить надо, совсем ни к черту стали.
Уже никуда не торопясь, я потянулась, затем скосила глаза на окно. Солнце вовсю светит, можно пойти прогуляться в лесопарк, до него отсюда рукой подать. Хотя нет, сначала завтрак. Первый завтрак в полностью свободной жизни. Да, свобода!!! Я могу делать что хочу – и так, как этого хочу. Мне не надо по три минуты мыть яйца в раковине, прежде чем сделать из них яичницу. Я вообще могу эту клятую яичницу позабыть на веки вечные! И не надо сортировать мусор: яичная скорлупа летит в специальный тазик, очистки от овощей в специальный пакетик, и не дай тебе бог про это забыть. А то ж драгоценный садик без удобрений халявных останется! И пофиг, что тухлая кожура воняет на всю квартиру, потому что драгоценный сыночка опять обломал маменьку с выездом на дачу. Сыночке можно всё. И маменьке можно всё. Вот только недо-невестке надо заткнуться и исправно получать люли с обеих сторон, если кому-то приспичит её повоспитывать. Даже у Олежки было в этой семье больше прав, чем у меня, черт возьми!
Я почувствовала, как внутри закипает знакомая горькая волна, и силой воли заставила себя не думать об этом. Хватит. Вон, иди, прими душ и забудь. Они теперь отдельно, ты сама по себе.
В ванной комнате я обнаружила катастрофическую нехватку всего, чего только можно, поэтому, покончив с водными процедурами, села составлять список покупок. Мыло, мочалка, зубная паста, средство для мытья… Божечки, кой веки раз я пойду в магазин и возьму ровно то, что нужно мне. Мне, и никому больше. И больше никакой соды! Никаких содранных рук! Я начинаю жить своей собственной жизнью, никому не принадлежащей. И никто не вправе мне больше указывать что-либо. А если кто-то и считает, что это право у него было, так я его забираю!
Помимо воли я вновь подумала о Петре. Интересно, как он там? Когда понял, что я больше не приду? Или надеется, что это всё не всерьез? Хотя… нет. Не интересно. Последние месяцы меня от него просто потряхивало. Я говорила – меня не слышали. Я делала – всё мною сделанное принимали, как должное. У меня было ощущение, что я бьюсь головой об стенку. Что мы с человеком говорим на разных языках. Не думаю, что я просила многого. Всего лишь быть на моей стороне, когда его мать лезет в наши отношения. Я даже молчу про вечные шпильки Элеоноры в мой адрес, сравнения с дочками соседок и подруг, и заверения, что готовлю я не как шеф-повар, а так, на уровне заводской столовки. Я хотела хоть какого-то уединения. Возможности поговорить на двоих, не привлекая к этому разговору посторонних. А вместо этого слышала: «Ма-ам? Тут такое дело…» Короче, ну его в пень! Прошла любовь, завяли помидоры, как говорила моя матушка.
Мама… Уже одиннадцать утра, а она всё молчит? Странно, это не в её обыкновении. Уж не случилось ли чего? А вдруг она перенервничала из-за меня и схватила сердечный приступ?
Отгоняя от себя нехорошие мысли, я набрала её номер.
- Алло, мама!
- Привет, Вероничка! Как твои мальчики, как Элеонора Ильинична? Я тут смотрела по телевизору одну передачу про здоровье, там рассказывали такую вещь…
Я слушала маму и понимала, что у меня сейчас взорвется голова. Она реально не знает, что я оттуда ушла? Неужели отчим ей ничего не рассказал?
- Мама! Я ушла от Петра. Живу отдельно. Если не веришь – спроси Игната, он как раз вчера застал меня во время отъезда!
В трубке повисло тягостное молчание.