Николо-Теребенский женский монастырь (Максатихинский район Тверской области)
ДУША ЗОВЁТ
Путь до Москвы был вполне привычным, и даже обыденным. Рано утром 31 декабря наш поезд прибыл на Павелецкий вокзал, и уже минут через двадцать я оказался на Ленинградском вокзале.
Ранее я созванивался с настоятельницей Николо-Теребенского монастыря – матушкой Ольгой, и она предупредила, что автобус до них из Твери отправляется в 14.35. День был предпраздничным, и я опасался, что билетов на автобус может не быть. Поэтому спешил, чтобы ухватить свободное место. И когда в кассе предложили два варианта – либо обычная дешёвая электричка до Твери, либо скоростной, но дорогой поезд «Ласточка», я, конечно же, выбрал «Ласточку». Сразу поспешил на перрон, немного сожалея, что не увидел предпраздничной Москвы. Можно было бы на троллейбусе по Садовому кольцу до Ленинградского вокзала добраться, но...
Через полтора часа я уже был в Твери. Автовокзал там оказался рядом с железнодорожным. Свободные места на автобус «Тверь – Лесное» были. То есть всё складывалось удачно, вот только ждать отправления автобуса пришлось почти четыре часа. Кстати, судя по электронному табло на автовокзале, билеты на мой автобус кончились где-то за час до отправления…
Матушка Ольга в разговоре по телефону сказала, что их монастырь паломников принимает, мол, приезжайте, но всё равно охватывало лёгкое волнение. Два года назад я так же звонил в Новоафонский монастырь (Абхазия), меня тоже обещали принять, но по приезде отказали, сославшись на особый предолимпийский режим. Вдруг и здесь окажется какой-нибудь режим? Как ни странно (но это выяснилось позже), «особый режим» здесь был: на Рождество в Тверскую область (село Тургиново) приезжал Владимир Путин. В связи с этим или нет, но в районном центре Максатиха всех пассажиров попросили выйти, а автобус был тщательно осмотрен, даже его днище с помощью «зеркала на палке».
Темнело. За окном мелькали деревни и посёлки с незнакомыми названиями. Дорога шла то между полей, то её обступал густой лес, и тогда становилось совсем темно. Наступала новогодняя ночь, а я ехал почти в неизвестность. Моя остановка – деревня Соснушка, а там ещё четыре километра пешком до посёлка Труженик, где, собственно, и расположен монастырь. То есть обратного пути у меня уже не было. «Интересно, кто-нибудь из пассажиров выйдет в этой самой Соснушке? – думал я. – А то ведь даже не знаю, в какую сторону от трассы надо будет идти».
По прежним поездкам я знал, что в монастыре обязательно спросят, почему выбрал именно их. Да и сам я задавал себе этот вопрос. И ответ получался какой-то неубедительный. Монастырь этот мало кому известен (оказалось, даже не все тверчане знают о нём), расположен в лесной болотистой глуши, его сооружения после советской разрухи восстановлены лишь частично и выглядят довольно мрачно (судя по фотографиям в Интернете). Узнал я о нём случайно из заметки в одной из федеральных газет: в ней говорилось, что в монастырском храме сами собой стали обновляться фрески, созданные в первой половине XIX века известным русским живописцем Алексеем Венециановым и его учениками. Тут же моя душа решила: поеду именно туда. А разум ещё долго сопротивлялся, предлагая «взамен» Валаам, Новый Иерусалим и даже Тобольск. На автовокзале в Твери тоже подумалось: а не свернуть ли в древний город Торжок, где аж несколько монастырей? Но душа вела меня именно в Николо-Теребенскую пустынь.
В монастырях обычно не спрашивают, зачем ты вообще решил поехать паломником, но друзья и знакомые часто задают такой вопрос. Я отвечаю по-разному с той или иной долей серьёзности: «Читатели просят» (имея в виду читательский интерес к прежним публикациям о «зонах спасения»), «А чего дома делать?», «Это своеобразный паломнический туризм»… А как ещё отвечать, ведь они знают, что я вполне светский человек, не отличаюсь набожностью, не хожу регулярно в церковь, и т. д. Но сам себе отвечаю вполне искренне: чтобы освежить душу, просветлить взгляд на мир. Звучит, может быть, абстрактно и пафосно, и опять же не совсем убедительно, но…
Водитель объявил: «Кто спрашивал Соснушку?» С радостью увидел, что вместе со мной выходят ещё двое.
Автобус ушёл, и мы остались в абсолютной темноте. Никакой деревни я не увидел. Двоих моих попутчиков поджидали автомобили. Подождал, пока приезжие и встречающие обнимутся, и спросил, как пройти до посёлка Труженик. Совершенно не раздумывая, мне предложили сесть в машину. Это был не только, так сказать, акт гостеприимства. Как узнал позже, в здешних окрестностях стали «озоровать» волки, а в сотне метров от дороги на Труженик проходила волчья тропа…
При подъезде к посёлку водитель машины спросил, к кому я еду. «В монастырь», – ответил я. В посёлке было темно, как в лесу: ни одного фонаря, да и во многих домах не светились окна. Вдруг впереди показался фонарь, а за ним высоко в небо поднималась колокольня храма. Это был вход в монастырь. Я вышел, поблагодарил водителя и отметил про себя, что меня подвезли не по пути, а специально подъехали к монастырю, потому что машина поехала обратно.
В общем, я остался у закрытых монастырских ворот. Было семь часов вечера. Так как никакого звонка не увидел, стал стучать в металлические ворота. Никакого ответа! Обнаружил, что в двухэтажных казарменного вида зданиях слева и справа от ворот не светилось ни одного окна. «Может быть, на Новый год все уехали из монастыря?» – подумал я и решил выкурить «последнюю сигарету». Мороз «не по-детски» крепчал, и пришлось достать из рюкзака перчатки. Мысленно поблагодарил дедка из Твери, который буквально навязал мне за сто рублей пару шерстяных носков, которые я надел ещё в автобусе.
Заглянув в щель между створками ворот, увидел свет в окнах первого этажа, выходящих вовнутрь монастыря. Это обнадёжило, и я опять застучал. И опять никакой реакции. Тогда я просунул руку в щель, вытащил штырь из земли и приоткрыл створку ворот. И оказался на монастырской территории. Один. В оглушающей тишине…
ЗЕРКАЛО ИСТИНЫ
Как будто из ниоткуда (так мне показалось) передо мной возникла женщина в чёрном монашеском одеянии. Я поздоровался и объяснил, кто я и откуда и что ранее созванивался с матушкой Ольгой. Тут же женщина по сотовому телефону связалась с настоятельницей монастыря, тоже ей всё объяснила, после чего велела мне следовать за собой. Это значило, что меня принимают.
Старинные строения, храмы и деревянные кресты притягивали взгляд, но процесс созерцания я отложил на потом. Как оказалось, меня вели в трапезную, светящиеся окна которой я как раз и видел раньше. В коридорчике разделся, оставил вещи и вошёл в ярко освещённую комнату, оказавшуюся кухней с большой печью. Далее следовала трапезная с большим длинным столом в виде буквы «Т». Такое расположение несколько удивило: кухня вроде бы не должна быть проходной, а потом окатило теплом: ведь это как в деревенской избе! Тепло исходило и от трёх женщин, встретивших моё появление с добрым любопытством, и от маленькой девочки, которая за трапезным столом возводила из лего домик. «Первое будете?» – предложила одна из женщин. «С удовольствием», – ответил я. «Посидите, я сейчас разогрею».
Я сел на табурет и оказался лицом к лицу с высоким и полным юношей с синдромом Дауна. Он тоже сидел на табурете и качался корпусом вперёд-назад, время от времени приговаривая: «Да. Да». Я тут же вспомнил 33-летнего героя романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость» Бенджи, которому «ровно тридцать лет, как ему три года». Бенджи вместо слов выражал свои чувства и эмоции плачем, «воем», какими-то другими звуками, он очень тонко чувствовал людей и буквально физиологически не мог хитрить, врать или что-то скрывать. Он был своеобразным зеркалом истины. И вот подобный человек сидел передо мной, и мне по-настоящему стало страшно: как он воспримет меня? Ведь ему не запудришь мозги какими-то словами.
Юношу звали Павлом, ему 24 года. Он жил в монастыре, ставшим для него родным домом, уже несколько лет… Он продолжал качаться, глядя куда-то перед собой, но я чувствовал на себе какой-то иной его взгляд. Хотел ему подмигнуть в знак своего дружеского расположения, улыбнуться, но он на меня не смотрел. «Дядя кушать», – вдруг сказал он, и я понял, что «допуск» прошёл.
В дальнейшем мы с ним часто сталкивались на монастырской территории, я помогал ему разносить дрова к печам, пытался говорить с ним, но в ответ лишь слышал: «Да. Да». Почему-то очень хотелось увидеть его дружеское приятие меня, интерес ко мне. Для меня было более важным именно его отношение, а не других обитателей монастыря… Как-то он вёз тележку с дровами, и поленья то и дело падали на снег. «Паша, что же ты так много дров положил?» – сказал я ему. Подбирая полено и не глядя в мою сторону, он ответил: «Да. Да». А потом вдруг поднял глаза к колокольне, сказал: «Колокол», и изобразил рукой, как будто бил в колокола. На колокольне действительно висело множество колоколов, но я не видел и не слышал, чтобы их использовали. Как мне объяснили, лестница на башню была в аварийном состоянии и матушка Ольга запретила туда подниматься. Что мне хотел сказать Павел? Причём он повторил это несколько раз и повторял при каждой новой встрече. Я непонимающе улыбался и отвечал: «Да. Да».
Однажды он сидел на кухне, как обычно, раскачиваясь, и вдруг повар – Галина Васильевна – говорит ему, глядя в окно: «Паша, Валя приехала!» Павел с такой радостью бросился к дверям, как будто яркий свет вспыхнул! «Это паломница. Паша её любит», – объяснила мне повар. Я по-доброму позавидовал этой Вале и понял, что «допуск»-то я прошёл, а вот «экзамен» не сдал.
СВОЙ УСТАВ
Самым главным для меня стало то, что в монастыре меня не воспринимали как чужого. Да и я сразу почувствовал себя там как дома. Я даже не заметил, как пролетели шесть дней, которые прожил в этих уютных монастырских стенах.
Вообще, Николо-Теребенский монастырь оказался не похожим ни на какой другой, где я бывал раньше. Иногда это озадачивало, но лишь на время. Недаром есть поговорка «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».
Итак, меня с дороги покормили. Еда постная, так как шёл предрождественский пост, но очень разнообразная: много солений (грибы, лечо и т. д.), салаты, кабачковая икра собственного приготовления, к чаю – мёд, варенье, конфеты. Из скоромного разрешалось пить молоко, что меня очень обрадовало.
Как я понял, женщины на кухне (повар, паломница из Твери Светлана и её дочь-старшеклассница) готовили блюда к новогоднему столу. Рядом с неукрашенной ёлкой (её украсят к Рождеству) стояла бутылка шампанского. Заметив мой подозрительный взгляд, монахиня, встретившая меня первой, – матушка Иоанна, сказала: «Светские традиционные праздники никто не отменял».
После ужина матушка Иоанна повела меня селиться в паломнический корпус «к Ивану». На дверях келий висели таблички с номерами и, как полагается, кресты. Мой сосед Иван – Иван Егорович – был дома: лежал на кровати и смотрел… телевизор. В монастырях, как правило, не приветствуются подобные «блага цивилизации»… Матушка представила меня, отдала какие-то распоряжения по ферме и перед уходом сказала, чтобы полдвенадцатого мы были у матушки Ольги наверху.
Иван Егорович был трудником, то есть работал в монастыре за кров и еду. Как я понял, он был из какой-то соседней деревни, жена после развода лишила его прописки… В общем, монастырь его приютил, а так как был он человеком сугубо светским и удивительно работящим, ему разрешили иметь в келье телевизор. Он оказался вполне приятным пожилым человеком, а вот наличие телевизора озадачило, потому что перед поездкой я мечтал совсем «отряхнуться от старого мира». Даже взял с собой книгу Иоанна Кронштадского «Моя жизнь во Христе», чтобы в монастырской тиши, без суеты и без светских соблазнов…
В келье было по-своему уютно, в печи потрескивали дрова. Я разделся и тоже лёг на кровать передохнуть с дороги. И тоже тупо уставился в телевизор, который к тому же показывал с помехами.
- Александр, – вдруг обратился ко мне Иван Егорович, – можно я свет в келье выключу? А то Надя будет фонариком сигналить, а я не увижу.
- Да, конечно, – «разрешил» я.
«Интересный монастырь, – размышлял я. – Какая-то Надя с тайным сигналом… А девочка Варя в трапезной называет монахиню Иоанну мамой, а та девочку – дочкой. Телевизор, шампанское, встреча Нового года в компании с настоятельницей монастыря. На голове у паломницы Светланы – красный колпак, как у Санта Клауса…» Правда, уборная оказалась вполне «канонической» – холодной, неотапливаемой, и идти до неё от нашего корпуса свыше ста метров…
Я спросил соседа о Павле. «Он беззлобный. Сирота», – ответил Иван Егорович. Спросил и о Варе. «Её ещё младенцем мать тут оставила, бросила, – объяснил Иван Егорович. – Матушка Иоанна её воспитывает, поэтому и называет дочкой…»
Окно нашей кельи на втором этаже выходило на внешнюю сторону монастырской территории, на дорогу. Вдруг действительно потолок и стены у нас осветились лучом от фонарика. Иван Егорович буквально подскочил с кровати, радостно засуетился, набросил на себя куртку, а перед уходом сказал, чуть смутившись: «Надя… Когда дрова прогорят, положи новые… Я скоро приду».
ЛЁГКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Несмотря на усталость с дороги, спать не хотелось. До Нового года оставалось два часа. Мой сосед по келье от Нади так и не вернулся, и я решил прогуляться по монастырю.
Монастырская территория – большой квадрат – со всех сторон была закрыта либо зданиями (восстановленными или полуразрушенными), либо крепостной стеной. По углам квадрата высились башенки. Отреставрированными были только сестринский и паломнический корпуса и Благовещенский храм, всё остальное – в состоянии «распада» или «полураспада». В отблесках уличного фонаря и подсветки Благовещенского храма все эти развалины смотрелись жутковато.
Меня волновала проблема: что отвечать, если матушка Ольга спросит о моей работе? Ведь если я скажу «журналист», то следующим вопросом будет: «Собираетесь писать о нас?» Если я отвечу «да», то вся «чистота эксперимента» пропадёт, а если отвечу «нет», то это будет неправдой. «Может быть, сказать, что занимаюсь рекламным бизнесом? – думал я. – Это почти правда…»
Ворота, через которые я зашёл, когда приехал, были закрыты на замок, таким образом передо мной возникла ещё одна «проблема»: где покурить? Ведь на территории монастырей это было запрещено ещё до принятия правительственного закона о курении. Вполне можно было обойтись без этого, но меня будто кто подталкивал: покури. И я направился к развалинам за Благовещенским храмом.
Встал рядом с провалом в стене какого-то древнего здания (внутрь зайти не решился), убедился, что меня со стороны трапезной не видно, и закурил. И сразу почувствовал дискомфорт, как будто из развалин за мной кто-то наблюдает. «Показалось», – подумал я и вдруг явственно услышал чьё-то дыхание, а вернее, какие-то длинные вздохи. Не раздумывая долго, я погасил сигарету и спрятал её под снегом. И, не решаясь оглянуться, направился к моему паломническому корпусу.
«Что ж, так и не покуришь?» – нашёптывал внутренний голос. И я более внимательно стал вглядываться в тропинки в снегу. Вот довольно утоптанная тропа ведёт опять же в провал в древней стене и исчезает в абсолютной темноте. «Нет, туда я не пойду, тем более без фонарика. А вот тропа ведёт к дровяному складу. Как раз между ним и нашим корпусом есть скрытное местечко».
Зашёл в этот закуток, закурил и стал любоваться искрящимися в воздухе мелкими, как пыль, снежинками. «А можно матушке Ольге сказать, что я редактор книг, – опять вернулся я к прежней теме. – Ведь мы же издаём у себя в «Новой газете» книги. Это будет абсолютной правдой…»
Было безветренно, поэтому когда полузакрытая дверь дровяного склада начала раскачиваться с противным скрипом, я буквально остолбенел и чётко понял, что какие-то духи (или кто там) этого монастыря покурить мне здесь не дадут. Как и в первый раз, я, мысленно извиняясь, спрятал окурок в снегу, но не стал уходить. Долго стоял, прислушиваясь, но дверь больше не скрипела!
Таким образом мне ненавязчиво, влёгкую напомнили, что монастыри, тем более древние (а Николо-Теребенская пустынь была основана в 1492 году), – это территории с совершенно особой энергетикой, что места их расположения не случайны и что здесь утончается граница между нашим обыденным миром и «другими реальностями».
Больше на территории монастыря я не курил…
Позже с удивлением узнал, что Николо-Теребенский монастырь помогает избавиться от вредных привычек, что некоторые специально приезжают за этим. А до революции 1917 года, когда здесь располагался мужской монастырь, сюда присылали на исправление провинившихся священников. Например, одного батюшку сослали за то, что имел ребёнка на стороне.
Я лишь предполагал, что появление монастыря именно на этом месте не случайно, но так оно и оказалось.
Местный помещик решил построить в принадлежавшем ему селе Теребени церковь во имя святителя Николая. Заложил фундамент, поставил на стройке образ Святителя… Однако икона несколько раз невидимо сходила оттуда и всякий раз оказывалась в другом месте – недалеко от озера и реки Мологи, «где стояли пять берёз и был водный кладязь». Помещик понял, что сам Николай указывает место строительства, и именно здесь была построена деревянная церковь. И именно здесь сейчас располагается Николо-Теребенский монастырь – третий по значению в мире из тех, что были построены в честь Николая Чудотворца.
А на другом берегу Мологи находятся два огромных, почти вросших в землю монолита. Один монолит явно неземного происхождения (метеорит), другой состоит из гранита. Вполне возможно, что здесь в древности располагалось капище язычников, что это «место силы». Даже сегодняшние атеистически настроенные жители посёлка Труженик, где находится монастырь, с опаской относятся к этим камням, которые не прощают праздного любопытства. Например, если «просто так» встать на гранитный монолит, то может внезапно испортиться погода…
На уникальнейшей Теребенской иконе Божией Матери – «Блаженное чрево» – можно видеть юного Иисуса Христа, стоящего на камне с раскинутыми руками. Это тот самый гранитный монолит на противоположном от монастыря берегу Мологи! Но самое удивительное, что на монолите есть отпечаток ноги 35-го с половиной размера. Отпечаток такой чёткий, как будто кто-то наступил в жидкий цемент, а потом раствор застыл. Но камень-то гранитный! Монолит этот уже многие столетия называют следовиком. Старцы, жившие здесь, уверяли, что след оставил либо Спаситель, либо Мария, Божья Матерь. Впрочем, на иконе 1654 года на камне стоит именно Христос в отроческом возрасте…
«...И всё-таки, что сказать матушке Ольге?»
Матушка Ольга
Когда мы с Иваном Егоровичем поднялись в гостиную настоятельницы монастыря матушки Ольги, все уже были за столом – девять человек. Это все, кто в эту новогоднюю ночь находился в монастыре. Не было только Павла. Была прочитана молитва, и праздничная трапеза началась.
В гостиной стоял огромный аквариум, и я постоянно косил на него взглядом. А из матушкиных покоев слышался «Голубой огонёк», который довольно пошловато вели Басков и Киркоров, и виднелось мерцание от монитора. Я тоже туда косил глазами. Видимо, на лице у меня было такое недоумение, что матушка Ольга специально мне объяснила: «Это работает компьютер – окно в мир для меня. А звук я оставила, чтобы нам не прозевать выступление Путина».
На столе чего только не было! В основном, всё постное, не считая красной икры. Из спиртного – массандровские вина и шампанское. Мне доверили разливать. Никто от вина не отказался, в том числе и монахини. Я даже язвительно подумал: «Выпьем, посидим, а потом с матушкой Ольгой выйдем покурим…» К тому же за столом протекала исключительно светская беседа.
Да, матушка Ольга меня спросила, почему решил приехать именно к ним. Это был лёгкий вопрос, но после всех моих первых противоречивых впечатлений о монастыре я отвечал односложно и косноязычно: мол, информация о монастыре запала мне в душу... Видимо, это меня избавило от последующих вопросов, в том числе и о работе. А матушка Ольга в свою очередь вспомнила, что когда ещё паломницей приехала сюда, то обронила фразу: «Счастлив тот монах, который будет восстанавливать эту обитель». И кто бы мог тогда представить, что именно ей, принявшей постриг, придётся как раз этим и заниматься.
В миру у неё было имя Татьяна Назмутдинова. Она работала бухгалтером одного из управлений министерства промышленного строительства Украинской ССР. Потом мужа-военного перевели в Тверскую область, где Татьяна стала главным аудитором.
Успешную карьеру нарушило расставание с мужем, но причины ухода из мирской жизни были глубже. Будучи аудитором, она ездила по городам России и везде встречала одиноких женщин, которым не то что помочь – утешить никто не мог. Одни от одиночества «лезут в бутылку», другие уходят в работу с головой, третьи вообще хотят покончить с жизнью. «Тогда-то я и подумала, – сказала матушка Ольга, – что монастырь – наверное, единственное место, где они могли бы найти утешение... Я не раз высказывалась, что ушла бы в монахини. И вот однажды мне позвонили и… я согласилась. И попала как раз сюда…» Вспомнила, как они с матушкой Иоанной жили в холодной келье, где вместо стёкол на окнах был натянут целлофан. Не было никаких помощников, а местные жители против них были настроены почему-то враждебно. Помощники вскоре объявились – двое бомжей, от которых несло перегаром. Их пустили пожить. Они хорошо помогали по хозяйству, но… В общем, один бросил пить и вернулся в семью, а второй просто сгинул куда-то, умыкнув дрель и циркулярную пилу. Матушка на них, конечно же, не обижается, тем более что один из них на чердаке в мусоре нашёл почерневшую от времени доску. Приспособил её в качестве столешницы, а спустя некоторое время пришёл в столярную и обомлел: на доске стал проступать лик. Это оказалась старинная чудотворная икона…
Вообще, в монастыре было шесть чудотворных икон, но однажды ночью на территорию проникли неизвестные, перерезали замок в Никольском храме, отключили сигнализацию и вынесли четыре иконы. Спустя несколько месяцев преступников задержали: это была целая группа, специализирующаяся на ограблении храмов. Но драгоценных образов из Николо-Теребенского монастыря у них не оказалось: их успели вывезти за границу. Причём на Западе, где иконы оказались, нужны были не иконы как таковые, а доски, из которых одна фирма изготавливает дорогие гарнитуры…
Попытки ограбления были и в дальнейшем. Как-то во время службы некий молодой человек схватил икону Божией Матери, кинулся было к выходу, но вдруг отбросил её, как будто обжёгся…
Бывало и такое. Однажды средь бела дня в монастырь вошли двое мужчин, избили послушницу (это была инженер-строитель из Москвы Любовь Степановна, которая позже приняла постриг и стала матушкой Иоанной), угрожая ножом, похитили деньги, кагор и изделия из серебра…
«Вы нормально к нам доехали?» – вдруг спросила меня матушка Ольга. «Да, прямо как по маслу», – ответил я. Оказалось, что к ним в обитель в первый раз не очень легко добраться, что дорога в монастырь не простая и без приключений редко кто обходится. Старцы говорят: когда человек едет в благодатное место и его душа в этом месте получит что-то полезное, лукавый делает всё, чтобы человек туда не попал. А ангел-хранитель, наоборот, старается убрать все препятствия. «Поэтому мы принимаем всех, кто к нам приезжает, – объяснила матушка Ольга. – Принимаем с любовью и с радостью». «Да, спасибо, я это сразу ощутил», – подтвердил я.
В общем, разговор из светского перешёл совсем в другую плоскость, и мне даже стало стыдно за свою внутреннюю иронию в отношении спиртного и компьютера. Церковный кагор – это тоже спиртное, никто не запрещал монахам пить кагор. А на столах греческих или сербских православных монахов всегда присутствует вино. Да и «окно в мир», как сказала матушка Ольга про компьютер, было не просто «красным словцом». Дело в том, что несколько лет тому назад в автомобиль, на котором ехала матушка Ольга, на огромной скорости въехала фура. Одно время матушка вообще не могла передвигаться из-за проблем с ногами, да и сейчас она практически не покидает свои покои. Но продолжает нести свой крест, оставаясь при этом удивительно доброжелательным человеком.
«У нас в подземной церкви Александра Свирского, – рассказала матушка Ольга, – есть икона «Блаженное чрево» (на которой, в частности, изображён юный Иисус, стоящий на камне. – А. Б.). Это ещё одно чудо нашего монастыря. Она помогает бездетным парам зачать ребёнка. А знаете, какое чудо – вымоленные у Господа дети?! Они в храме при крещении начинают разговаривать с ангелами, ручки тянут к фрескам и образам. Вы не представляете, сколько у нас родилось детей в последнее время! А вообще, в нашем монастыре столько тайн, столько ещё сокрытого… Но всему своё время. Наш монастырь как бы резервный…»
После выступления Путина матушка Ольга заговорила о Сирии, что это сильное испытание для России, что мы не просто так воюем там. «Там зародилось христианство, – заметила она. – Там есть такие святыни, о которых даже не все знают…» Кстати, священник Всеволод Чаплин, которого перед Новым годом сняли с высоких постов Русской Православной церкви, тоже говорил, что российские войска ведут в Сирии священную войну. В мусульманской среде эти слова были восприняты как объявление крестового похода. Чаплина сняли с должности в связи и с этим заявлением…
А потом мы говорили о любви. «Любовь – это дар Божий, – сказала матушка Ольга. – Она не всем даётся. Совсем недавно вот за этим столом мы сидели с женщиной, которая сказала мне, что никогда в жизни никого не любила. А как же тогда молиться? Ведь молиться надо с любовью к тому, кому ты молишься. Иначе это уже не молитва, а выученный текст… А вообще, молитвы в монастырях сразу идут к Господу, они обладают великой силой…»
Как ни удивительно, буквально через три дня в трапезной обедали местные женщины, которые помогали украсить Благовещенский храм к Рождеству, и одна женщина вдруг сказала: «Я никогда в жизни никого не любила». Я тут же навострил уши, и она продолжила свой рассказ-исповедь: «Я когда приехала к матери с ребёнком в подоле, та была в очередном запое. «Жрать мой хлеб приехала?» – спросила она. Я взяла ребёночка и свои вещи и вышла на крыльцо. Сижу там и плачу. Вдруг мимо идёт незнакомый молодой человек. Спросил, что со мной. Я рассказала. Он говорит: «Идём ко мне жить». Я пошла… Вот так и живём до сих пор. Родила от него... Какая любовь? Всю жизнь только дети, скотина и пьяный муж… Хорошо, хоть с сыновьями повезло…»
Новогодний праздник у матушки Ольги я надолго запомню. Это было дружеское, откровенное и душевное общение на какой-то предельной высоте. А монахини Николо-Теребенской пустыни – не какие-то фанатки, шарахающиеся от мирян, а глубоко верующие и любящие людей. Они не закрепощают прихожан формальностями, а приближают их к Богу светом своей любви и открытостью.
Я уходил от матушки Ольги какой-то окрылённый, возвышенный. Мне казалось, что я сам свечусь. И мой сосед по келье тоже был в приподнятом настроении. Вдруг он сказал: «Нас Надя ждёт. Ты не против «продолжения банкета»?» «А это далеко?» – «Да нет, совсем рядом».
НАДЯ И ВОЛКИ
О «таинственной» Наде я уже столько слышал за этот вечер от своего соседа, что отказаться от «продолжения банкета» не мог. К тому же матушка Ольга не раз говорила о сложных отношениях монастыря с местными жителями, и мне хотелось понять причину этого.
В общем, мы с Иваном Егоровичем пошли по той самой утоптанной тропинке в тёмный провал в крепостной стене, прошли внутри какого-то полуразрушенного здания, где было сооружено что-то типа вагончика с вывеской «Молочная», и через небольшую дверь вышли за территорию монастыря. «Здесь место для курения», – указал Иван Егорович на скамейку у внешней монастырской стены. «Оказывается, всё так просто», – усмехнулся я. Далее мы свернули к большому кирпичному зданию в окружении маленьких домишек. Это оказался хоздвор с птичником, конюшней и коровником.
Когда вошёл в коровник, меня чуть не сбила с ног густая тёплая волна воздуха с запахом навоза, молока и чего-то ещё, знакомого и родного по моему деревенскому детству. Но запах показался очень концентрированным лишь сначала, минут через пять его уже почти не замечаешь.
Ночной хозяйкой фермы была скотница Надя – улыбчивая женщина предпенсионного возраста, которая, чувствовалось, с нетерпением нас ждала. На столе в своей «каптёрке» она тут же стала раскладывать салаты, достала бутылочку самогона. Видимо, растревоженные приходом гостей коровы стали переступать копытами по деревянному настилу, и послышались глухие удары и звуки льющейся воды. Надя, было, собралась бежать выполнять свою работу, но Иван Егорович её остановил: мол, сами справимся. В проходе между стойлами стояли специальные деревянные лопаты, которыми было удобно сгребать навоз в канавы, идущие вдоль всей фермы. «Заодно уж и опилки принесите», – попросила Надя.
В общем, коров – а их насчитывалось больше двадцати – тут содержали в чистоте, в круглосуточном режиме быстрого реагирования. А по утрам навоз из канавок перекидывали в телегу и вывозили с фермы. В «каптёрке» у Нади тоже было чисто и вполне уютно.
«У местных почти ни у кого скотины не осталось, – пояснила Надя. – Да и работать больше негде, только в монастыре. Здесь можно и молока купить, и сметаны. А какой раньше совхоз был! Так и назывался – «Труженик»! Всё развалили!.. В соседней деревне, правда, тоже ферма есть, но там коровы по брюхо в навозе стоят. Начальник живёт в Москве, ему ничего не надо, только чтоб молоко сдавали». «А можно сфотографировать ваших коров?» – вспомнил я о фотоаппарате. «Нет, – категорически отрезала Надя. – Однажды приезжал – ещё в девяностые – один фотограф. Всё зафотографировал, а через три дня какие-то бритоголовые приехали и лучших дойных коров загубили: киркой били в лоб». «Ну а вас-то можно?» – не сдавался я. «Нет», – опять же сказала Надя. «Почему?» – «Сглазишь ещё!.. А почему вы так мало пьёте? Подозрительно что-то». Пришлось отшучиваться, сыпать комплиментами и вообще сменить тему разговора.
На мой вопрос о волках Надя отреагировала совершенно обыденно: «Да, двух собак в соседнем селе Пятницком загрызли». (Это село расположено как раз между посёлком Труженик и трассой, по которой ходят автобусы.) «Сейчас хоть мобильные телефоны есть, фонари яркие, – продолжила Надя, - а раньше ничего этого не было. Я почтальоном работала и вот как-то раз зимой из села вышла и вижу: волк у опушки леса стоит и за мной наблюдает. А отошла я уже далековато от домов. В сумке у меня квитанции, ведомости, деньги: о них прежде всего подумала, а не о себе. Взяла я эти бумаги, вокруг руки обмотала и резинкой завязала. Встала на колени и поползла. И оглянуться боюсь. Так и доползла до крайних домов. Людей увидела и разревелась…»
«Ещё не известно, какой зверь страшнее, – вступил в разговор Иван Егорович. – Я однажды в лесу – это, правда, летом было – увидел сломанные и скрученные деревья, кусты помятые, мухоморы истоптанные, как будто медведи озоровали. А это лоси! Мухоморов нажрутся и дуреют. Никого не боятся, лезут напролом, до крови друг с другом бьются, боли не чувствуя. Не дай Бог с ними встретиться!»
Теперь Надя решила сменить тему разговора и с нескрываемой иронией спросила меня: «А вы что же, молиться из таких дальних краёв приехали? У вас там своих церквей, что ли, нет?» «Свои уже надоели, - ответил я ей в тон, и добавил почти игриво: - Хочется чего-нибудь новенького».
Тут Иван Егорович что-то разволновался и засобирался домой. Уже в келье я напомнил ему слова матушки Ольги о том, что у монастыря непросто складываются отношения с местными. «В чём причина?» - спросил я. «Во-первых, среди местных много неверующих, - попытался объяснить он. – А во-вторых, завидуют. У монастырских коров, к примеру, удои больше. Раньше земли и угодья совхозные были, а теперь монастырские. На монастырских землях картошка хорошо родится, а у местных – мелкая. Люди вынуждены работать на монастырь хоть за какую-то зарплату – другой-то работы нет. Кому техника нужна или там лошадь – тоже сюда вынуждены обращаться. Людей угнетает зависимость от монастыря, от пришлой женщины». – «Так, наоборот, радоваться надо!» – «Просто люди не могут забыть счастливую совхозную жизнь. А сейчас леса – и то монастырские». – «А туда что, запрещают ходить?» – «Пока нет…»
МОНАСТЫРСКАЯ ЭКОНОМИКА
Ещё до приезда в монастырь я слышал, что именно сюда переселились монахи-исихисты, проповедующие полное отрешение от мира, из легендарного Китеж-града – ушедшего под воду города праведников. Таких монахов ещё называли нестяжателями. И вдруг от матушки Ольги услышал фразу: «Если сюда приедут монахи-нестяжатели, монастырь и село погибнут». Сначала я не придал этим словам какого-то особого значения, но эта фраза оказалась ключевой к пониманию уклада жизни в Николо-Теребенском монастыре.
Не раз приходилось слышать о «настоящих» и «ненастоящих» монахах, о том, что монастыри пошли «не те» и поэтому некоторые монахи уходят поодиночке или группами в безлюдные места, становятся отшельниками. Впрочем, и в давние времена некоторые полностью отрешались от всего мирского и уходили из людных монастырей в леса, в горы или под землю, вырывая себе пещеры. Отшельникам не надо было принимать гостей, поддерживать храмы в рабочем состоянии и так далее, они занимались только собой. Потом на месте обитания монахов-отшельников возникали новые монастыри, куда тянулись паломники в поисках истины или чуда, и там тоже становилось людно и шумно. Монастырям приходилось обзаводиться хозяйством, так как далеко не все могли существовать на пожертвования верующих. Им выделялась земля, и они были в Российской империи вполне значимыми «сельскохозяйственными предприятиями».
Например, Николо-Теребенский монастырь, непосредственно занимающий территорию площадью 7 га, имел до революции в собственности 1350 га земли, на которой работали окрестные крестьяне (самих монахов было не больше сорока). Работали на совесть и жили довольно богато, в отличие от помещичьих крестьян. Выращивали зерновые, косили сено, содержали скотный двор, заготавливали грибы и ягоды из монастырского бора. Монастырь имел мельницы, пекарню, ремесленные мастерские, здесь был приют для престарелых священнослужителей. Монастырь полностью содержал Тверскую духовную семинарию, помогал сиротам.
Сейчас у Николо-Теребенской пустыни 640 га земли, нуждающейся в обработке. Требуются рабочие руки. А ещё есть коровье стадо, другая живность, пасека (кстати, единственная на весь Максатихинский район). Работают опять же местные крестьяне, с которыми надо находить общий язык, а это совсем не просто. Хотя бы из-за почти поголовного пьянства. Сначала они вообще были враждебно настроены к восстанавливаемому монастырю и «какой-то» монахине, которая всем «заправляет». Впрочем, жители окрестных сёл быстро поняли, что это выгодное соседство: в монастыре можно приобрести молочную продукцию, купить сено, да и проблема безработицы как-то решалась. Однажды бабушка из соседнего села обратилась: трубу у неё прорвало. Матушка Ольга тут же распорядилась послать к ней трактор и механика. Авария была устранена, а кто-то из местных пожаловался в ГИБДД, что монастырский трактор ездит без номеров…
Как и в прежние времена, окрестные жители работают в монастырском хозяйстве на совесть, но всё-таки внутреннее неприятие (а может быть, неосознанный страх оказаться в зависимости) остаётся, и это заметно даже со стороны. Например, рабочие не ограничивают себя в ненормативной лексике, не крестятся, входя на территорию монастыря, могут «поддавать» во время работы и т. д.
Я со своим соседом по келье довольно часто мелькал на скотном дворе, и меня пригласили 2 января отметить Новый год «по-настоящему». Я пообещал. Но как раз в этот день приехал батюшка и в Благовещенском храме проходила служба. Я встал перед выбором: пойти на службу или на ферму. Выбрал, естественно, службу. Мой сосед поступил «мудрее»: отстоял самое начало службы, а потом – на «корпоратив». После этого он сообщил, что на меня обиделись, да и сам я почувствовал некое охлаждение к себе со стороны местных: мол, не наш человек.
Матушка Ольга прекрасно понимает ситуацию и верит, что лёд в отношениях с местными растает. В частности, в монастырь всё больше приходит пожилых женщин из посёлка Труженик и соседних сёл. Например, к Рождеству они помогали украсить храм, занимались уборкой, а в благодарность их кормили обедом. Причём это был не только вкусный обед, но и задушевный разговор. Вообще, во время трапезы не приветствуются разговоры, но в монастыре сознательно нарушают этот «канон». Матушка Иоанна, непосредственно принимающая гостей-помощников, рассказывает о монастыре, о планах, о проблемах, даёт возможность каждому высказаться. Если разговор уходит совсем уж в светское русло, она тактично возвращает к духовной теме. Женщины покидают монастырь в добром настроении и с желанием опять сюда прийти.
Кстати, матушка Иоанна не всегда «белая и пушистая». Как-то я, выполняя послушание, колол дрова и переносил их в дровяной склад, но перенёс не все. Но всё равно был очень доволен объёмом выполненной работы. «Александр, ты почему не закончил работу?» – спросила меня вечером матушка. Я вдруг растерялся, схватился за поясницу, мол, перетрудился. «Ты не кривляйся, – сказала строго матушка. – Завтра чтоб всё сделал».
Как и в прежние времена, российские монастыри в сельской местности постепенно превращаются в «сельскохозяйственные предприятия». Это политика Русской Православной Церкви. Не удивлюсь, если в каких-нибудь статистических отчётах по сельхозпроизводству будут фигурировать и монастыри.
Матушка Ольга на базе своего «предприятия» принимает «деток» из Максатихинского профессионального училища, которые проходят здесь производственную практику. Ребята получают хорошие специальности – каменщика, маляров, механизаторов, лесников, а практику им, кроме монастыря, проходить негде. Частые гости здесь – сотрудники Калининской атомной электростанции, которые помогают в уборке картофеля, расчистке развалин и уборке мусора. Приезжают и паломники, оказывая существенную помощь.
В производственных планах матушки Ольги – расширить скотный двор и начать разводить свиней, хотя в монастырях это обычно не практиковалось. Но это опять же ради местных жителей, в целях импортозамещения, для продовольственной безопасности. «Мы будем раздавать поросят за символическую цену, – говорит матушка Ольга, – лишь бы только взяли и вырастили».
Власти Максатихинского района поддерживают начинания монастыря и даже вместе с районными предпринимателями выдвинули идею создания торговой сети экологически чистых продуктов под брендом «Максатиха». Проект поддержали ведущие тверские СМИ и выразили готовность выступить гарантами качества продуктов. Любой горожанин сможет не только увидеть по телевизору, кто и как производит качественные яйца, мясо, сыр и другие продукты, но получит возможность пожить на фермах и поучаствовать в сельхозпроизводстве, в частности, в Николо-Теребенском монастыре. То есть это ещё и своеобразный сельский туризм. Создатели проекта подчёркивают: «Проект призван возрождать историческую память народа, его культуру, укреплять нравственные основы нашей нации».
Паломники, приезжающие в Николо-Теребенскую пустынь, конечно же, не лезут в экономические дебри и прочие местные производственные вопросы. Это меня моя журналистская профессия занесла… Они знают лишь одно: здесь святое место со своими тайнами и чудесами, здесь атмосфера высокой духовности и доброты. К счастью, и я не всё время пребывания в монастыре занимался «местными вопросами»…
МЕСТО СВЯТОГО НИКОЛАЯ
Имя святого Николая монастырь носит, конечно же, не случайно. Ещё в XV веке здесь находился деревянный Никольский храм, который сгорел (по легенде место его строительства указал сам Святитель Николай), а местные жители – кто погиб от голода, кто покинул эти места, разорённые поляками. Только через 70 лет в лесу рядом со сгоревшим храмом инок Авраамий и монах Феодосий вырыли себе пещеру и начали монашескую жизнь. Они-то и нашли среди развалин икону Святителя Николая Чудотворца (новгородское письмо, XV век) – целой и невредимой, как будто недавно написанной. Именно на этом месте и был построен сначала опять деревянный, а потом (в 1833 году) каменный храм в честь св. Николая. Вокруг него и образовался монастырь.
Место под Никольским храмом обладает какой-то сакральной тайной. Именно сюда несколько раз чудесным образом перемещалась икона св. Николая с места первого строительства (церковь строилась в 2 км отсюда) и в конце концов в 1492 году её построили именно здесь... Икона Николая Чудотворца осталась невредимой после пожара на этом месте, и 70 лет «дожидалась» в земле возрождения храма... Когда встал вопрос о строительстве нового – каменного – здания церкви (образ Николая Чудотворца привлекал в пустынь очень много богомольцев), то решили сэкономить пожертвованные московскими боярами деньги и рядом со старым ветхим зданием построили новое – с пятью престолами, но опять деревянное. Три престола уже были освящены, когда ночью новопостроенная церковь сгорела, а старая осталась невредимой, хотя располагалась буквально в шести метрах. И только тогда был построен каменный храм на месте старого, на том самом месте, которое первоначально указал сам Николай.
Храм поражает своими размерами, основательностью, но с определённых ракурсов он выглядит лёгким, устремлённым в небо (высота колокольни – около 40 метров). Он постоянно притягивает взгляд, как бы манит к себе.
Сейчас он закрыт на реставрацию, которая началась и прервалась (здание является объектом культурного наследия, стоит на государственном учёте, но деньги на реставрацию государство перестало выделять), однако жизнь в нём продолжается. То есть он живёт своей удивительной тайной жизнью.
Можно, конечно, под «жизнь» подвести то, что его стены «помнят» голос Фёдора Шаляпина, который пел здесь два или три лета на клиросе, что они «помнят» царя-мученика Николая II или других высокопоставленных особ, бывавших здесь. Но речь идёт не о каких-то метафорах, а о вполне видимой и ощущаемой жизни.
В начале 90-х годов, когда здесь возобновились службы, на серых стенах, изгаженных работавшей здесь в советские времена птицефабрикой, вдруг стали проявляться лики святых. То есть сами собой начали обновляться росписи работы Алексея Веницианова и его учеников, а также Виктора Васнецова. Сначала изображения были бледными, а потом стали насыщаться красками. Это обновление продолжается и сейчас. Когда глядишь на эти росписи, не покидает ощущение, что они созданы только что, что краски только-только высохли, настолько они свежие, яркие и насыщенные. Особенно контрастно эти изображения смотрятся на фоне кирпичной кладки с сошедшей штукатуркой. Но что удивительно – и на голой стене проглядывает какой-то орнамент!
Матушке Иоанне, которая постоянно следит здесь за лампадками и вообще за чистотой и порядком, эти обновления не так заметны, но паломники, приезжающие, допустим, через год, удивлённо говорят: «Надо же, у Марии Магдалины ручка проявилась, а раньше была как будто культя!» или: «Вон там, на месте розового пятна, колонна проступила!» Когда-то и икона Николая Чудотворца, пролежавшая здесь в земле на месте пожарища, тоже была найдена обновлённой…
В обитель несколько раз приезжали учёные, заинтересованные феноменом, и сделали своё заключение. С их точки зрения, никакого чуда нет. Храм, мол, долгое время стоял без крыши и окон, открытый всем ветрам, а когда в нём начались богослужения, залатали дыры в крыше и вставили окна, то влажность воздуха повысилась, стены напитали влагу. И та живопись, которая на них находилась, но которая не была видна из-за сухости микроклимата, начала проявляться.
Звучит правдоподобно, но не убедительно. Во-первых, период запустения длился всего несколько лет, раньше здесь была, как упоминалось выше, птицефабрика. Во-вторых, очень многие храмы пережили такую же эволюцию, но в них обновления росписи не происходит. (Справедливости ради надо сказать, что подобные явления всё-таки встречались в каких-то храмах, но очень редко.) Ну а в-третьих, любые чудеса, воплощаемые на нашем физическом материальном уровне, проявляются через «физику» и «химию». То есть можно объяснить, как «физически» и «химически» обновляются росписи, но на вопрос «почему?» ответ уже дать труднее.
Настоятельница монастыря матушка Ольга уверена, что восстановление фресок на сводах и стенах собора – божественное знамение. И здесь есть вполне определённая причинно-следственная связь с другими чудесными явлениями, которые проявляются в этом храме.
Сначала я побывал в Никольском храме с матушкой Иоанной и двумя другими паломниками. Матушка рассказывала о храме, о фресках, сетовала, что часть из них осыпается, а реставраторов всё нет, и несколько раз повторяла: «Когда находишься в храме одна, то…» Меня очень зацепила эта фраза и её слова, что сердце здесь всегда открывается навстречу Небу, и когда через два дня появилась возможность остаться в Никольском храме одному, я не упустил этого момента, чтобы самому испытать «то», о чём говорила матушка.
ОДИН В НИКОЛЬСКОМ ХРАМЕ
Той самой чудотворной иконы Николая XV века в Никольском храме сейчас нет: она хранится вместе с другими монастырскими реликвиями в другом месте. Но её незримое присутствие здесь, под высокими сводами, в этом огромном пространстве с яркими пятнами фресок, постоянно ощущалось.
Буквально накануне матушка Иоанна подозвала меня к себе и как-то по-домашнему ласково попросила: «Сашенька, помоги отнести иконы в храм», хотя до этого тоже вполне по-домашнему отчитала за невыполненную работу. Одной из икон была та самая икона – Николая Чудотворца, хранимая в большой раме под стеклом. Я снял её с места, и она сначала показалась мне тяжёлой. Но вдруг возникло ощущение, что не я её понёс, а она меня понесла в Благовещенский храм, где должно было проходить богослужение. Именно эту лёгкость я вновь почувствовал, оказавшись в Никольском храме один. Это, наверное, и вызывало ощущение её незримого присутствия.
В дополнение к моему прежнему рассказу об иконе хочется упомянуть ещё одну историю, связанную с ней.
В 1654 году этот край охватила моровая язва, и жители находящегося неподалёку города Бежецк вспомнили про Николо-Теребенскую обитель. Икону Николая Чудотворца доставили в Бежецк по реке Молога, отслужили водосвятный молебен, обнесли вокруг города – и болезнь прекратилась. В память об этом икону Святителя Николая стали возить в Бежецк каждый год на особой ладье, специально построенной и освящённой. Но после того как однажды икона упала с ладьи в Мологу, её стали носить в Бежецк и по окрестным сёлам посуху.
В советские времена Большой Бежецкий крестный ход был запрещён, а возобновили его только в 1990 году.
Но вернусь к «незримому присутствию», которое ощущалось ещё по одной причине.
В доме моей бабушки в деревне, где прошло моё детство и куда я постоянно приезжал уже будучи взрослым, в красном углу (на поличке) стояла икона Николая-угодника. Этот образ стал мне родным с детства. Когда я был маленьким, даже удивлялся, что могут быть какие-то другие иконы… И вот я стою в Никольском храме, а передо мной образ бабушкиной иконы и лёгким дуновением ветерка проплывают картины детства, родные лица. И не хочется, чтобы это прекращалось…
Храм не отапливается, полы в нём сложены из чугунных плит, на улице мороз под 20 градусов. Я вдруг вспоминаю, что нахожусь здесь уже долгое время без головного убора, а голове не холодно, вполне комфортно. И в ногах лёгкость. И в душе чётко и гармонично складываются в единое целое фрагменты информации.
Матушка Ольга говорила, что под «наземным» существовал подземный монастырь, причём своды его храмов достигали высоты шесть метров. Кстати, в провалах в земле на монастырской территории эти подземные сооружения хорошо видны. Были под землёй и кельи, в которых жили монахи-затворники. Мало того, отсюда были проложены подземные ходы. Один вёл в монастырский бор, а другой – на противоположный берег Мологи, где находится камень-следовик с отпечатком ноги то ли юного Иисуса, то ли Богоматери. Об этих ходах любят рассказывать местные мужики, которые ещё пацанами пытались их исследовать. Современные же спелеологи пока лишь зафиксировали их наличие, а настоящее исследование подземных сооружений ещё только предстоит. Сейчас входы туда заложены из-за опасности обвалов.
Матушка Иоанна тоже рассказывала, что под Никольским храмом покоятся мощи 28 старцев. Она это число повторила несколько раз и сама поразилась: «Представляете, какая сила от них идёт!» Может быть, эта сила и согревала меня…
Уже позже узнал, что бывший настоятель Никольского храма отец Геннадий запирал здесь на ночь людей, у которых болели ноги. Всю ночь они молились, и наступало исцеление.
И ещё узнал, что раньше в храме висело девять очень больших икон-картин калязинского живописца Никифора Крылова (1802 – 1831 гг.), изображавших чудеса Святителя Николая. Одна композиция называлась «Исцеление расслабленного руками и ногами помещика Куминова, наказанного немотой за дерзкое языкословие». Судьба этих картин неизвестна, но работы Крылова, умершего в возрасте 29 лет, есть и в Эрмитаже, и в Русском музее, и в Третьяковке.
Сейчас в Никольском храме иконостаса нет, алтарь открытый. Почти всю заднюю стену алтаря занимает фреска «Тайная вечеря», которая, как и другие, самообновилась. Я не решился подойти к ней близко. Не только потому, что это алтарь со святым престолом, куда простым смертным (невоцерковленным людям) входить нельзя. Меня остановило другое: совершенно живой укоризненный взгляд Иисуса Христа, изображённого на фреске. Я знал, почему укоризненный... Никогда я так искренне не говорил, как сказал мысленно тогда: «Прости, Господи!»
…Когда я вышел из храма, мне встретилась матушка Иоанна. Она окинула меня взглядом и, кажется, всё поняла…
«ЧЕГО Ж ТЫ МОЛЧАЛ?»
Весь день 5 января я хотел напомнить матушке Иоанне, что уезжаю 6-го утром, но она была постоянно занята предрождественскими хлопотами. В монастыре действительно работа кипела: перед Благовещенским собором появилась целая аллея из молодых ёлочек, украшенных мишурой, сам храм изнутри превратился в сказочный лес, к тому же готовился праздничный стол для многочисленных гостей.
На Рождество в монастыре традиционно организуется своеобразный день открытых дверей, обычно на праздничную службу приходит чуть ли не весь посёлок. Дети показывают спектакль, рассказывают стихи, а от обители всем им готовятся подарки. Всех гостей в этот день кормят праздничным обедом.
Меня тоже загрузили работой. Мне достался огромный палас, который надо было очистить от грязи и пыли.
«На ужине скажу об отъезде», – решил я. Но ужин прошёл как-то суматошно. Во-первых, был банный день, поэтому все ужинали в разное время. Во-вторых, как раз к ужину приехали паломники из Москвы с подарками монастырю. Да и работы по праздничному оформлению территории продолжались. Наконец я оказался лицом к лицу с матушкой Иоанной. Только хотел сообщить, а заодно узнать у неё точное время прохождения автобуса (никто этого не знал), как она предупредила, что после ужина мы с Иваном Егоровичем должны пахтать масло в трапезной. И опять куда-то ушла.
Я сразу же вспомнил, как ещё подростком сбивал масло у бабушки в деревне. Было что-то наподобие деревянной ступы, куда наливалась сметана, и надо было какой-то палкой толочь, бить её, пока сметана не превратится в масло. В общем, «оборудование» помнил смутно, а вот сама работа отпечаталась в памяти отлично как нечто ужасно утомительное, скучное и бесконечное. То есть масло у меня так и не получилось! Видя мои мучения, бабушка сказала, что от меня нет никакого толку, и сама стала пахтать. И почти сразу же сметана свернулась в комок, превратившись в масло. В общем, все лавры победителя достались ей…
На кухне никаких ступ не увидел, зато на полу стоял вполне цивилизованный аппарат для сбивания масла. Но радость моя была преждевременной. Повар Галина Васильевна объяснила, что аппарат что-то барахлит, поэтому сбивать придётся вручную в трёхлитровых стеклянных банках. То есть сметану надо было затолкать (именно затолкать, потому что она была очень густой) в банку где-то на одну четверть, закрыть её капроновой крышкой и сильно, резко трясти банку до победного конца. Я с тоской и обречённостью посмотрел на бачок, полный сметаны, и подумал, что раньше процесс сбивания масла был гораздо гуманнее.
Как ни странно, но в первый раз я даже перестарался: уже сбившееся было масло у меня опять превратилась в какую-то полужидкую субстанцию. Но потом дело пошло как… по маслу.
На кухне было оживлённо: кто-то чистил кальмаров, кто-то лук и картошку, кто-то ещё чем-то занимался, а мы с Иваном Егоровичем с азартом трясли перед собой банки с жирной и липкой сметаной. Галина Васильевна периодически принимала от нас «свежеиспечённое» масло, бросала его в холодную воду, делала из него «мячики» и оборачивала их фольгой. «Хорошее упражнение и для рук, и для плечевого пояса, и для пресса, и для спины», – тешил я себя мыслью…
В перерыве, наконец, сообщил матушке Иоанне об отъезде. «Чего ж ты раньше молчал? – воскликнула она. – Автобус идёт полшестого – темень, холодно, волки озоруют!.. А я думала, на Рождество останешься…» Отчитав меня, матушка стала кому-то звонить насчёт машины, но безрезультатно. «Одного я тебя не отпущу», – заявила она. И тут вспомнила о vip-паломниках из Москвы, приехавших на навороченном микроавтобусе. Их, кстати, поселили не в наш паломнический корпус, а в сестринский, где жила настоятельница монастыря. Мы с матушкой поднялись на второй этаж, и она попросила главу московского семейства – Сергея – подвезти меня утром до остановки на трассе. «Конечно, без проблем», - ответил Сергей и тут же завёл будильник…
Сбивание масла так увлекло, что я и не заметил, как кончилась сметана. Появилось как будто второе дыхание, я реально ощутил прилив сил. К тому же матушка Иоанна похвалила за качественную работу.
Вообще, матушка Иоанна оказалась моей землячкой. Однажды она принесла в трапезную мочёные яблоки и всех угостила. «Сама замачивала», – скромно похвалилась она. Яблоки оказались потрясающе вкусными. «Как у нас в деревне, – сказал я. – У нас тоже с мятой замачивали. И квас на мяте делали». «Где это у вас? – спросила матушка. – Ты же говорил, что из Энгельса». «А родился в Пензенской области», – пояснил я. «А в каком районе?» – «В Бековском». – «А я родом с Пяшинского»... И в дальнейшем матушка угощала меня «нашими» яблочками…
Перед сном я попросил Ивана Егоровича разбудить меня полпятого: очень боялся проспать. Долго не мог заснуть. Перед глазами проплывали события последних дней, не верилось, что шесть дней пролетели так быстро, и в то же время встреча Нового года с матушкой Ольгой казалась уже давним событием. Это были дни совершено полноценной, радостной и счастливой жизни. Вспоминался Павел со своим «Да. Да»; девочка Варя, которая после трапезы говорила: «Спасибо, Господи! Спасибо, тётя Галя!»; скотница Надя («А чё это вы так мало пьёте? Что-то очень подозрительно…»); молочница, которая рекомендовала мне пить молоко только от коровы Зорьки как самое вкусное…
Около пяти утра я уже был около сестринского корпуса и с удивлением встретил там матушку Иоанну. «Иди чай попей перед дорогой», – предложила она. В трапезной никого не было, то есть матушка ради меня вскипятила воду, положила на стол сухарики и пряники. Мы молчали, думая каждый о своём. Хотелось сказать: «Спасибо, Господи! Спасибо, матушка Иоанна!» Но почему-то не сказал…
Вскоре появился и Сергей. Микроавтобус не сразу, но завёлся. Мы с матушкой обнялись на прощание. Я пролепетал какие-то слова благодарности (от чувств сдавило горло), а она тепло сказала: «С Богом! Приезжай ещё».
Автобус на остановке мы ждали вдвоём с каким-то парнем, которого тоже подвезли на машине. Его и моя машина не уезжали, ждали, пока не подойдёт автобус. Стоял мороз под 30 градусов, но надо было находиться на дороге, потому что, по словам парня, автобус мчится, как сумасшедший, и вполне может пролететь мимо, не заметив в темноте пассажиров… Заметил, остановился… В тёмном салоне было мало людей. Они сразу показались мне другими, и запах в автобусе был другой. Я пока ещё оставался «монастырским», но чувствовалось, как мир суеты втягивает в себя. Вскоре и я стал «другим». Прежним…
Январь, 2016
Продолжение следует
Уважаемые читатели! Я рад делиться с вами своими ощущениями от своих "спасений" и буду рад получать от вас ваши комментарии и мысли. С уважением к вам, А. Бурмистров!