По личному наблюдению автора канала, ни одна другая книга не встречается в руках пассажиров московского метро чаще, чем «Щегол» Донны Тартт. Согласны?
Это обстоятельство, во-первых, как минимум вызывает легкое любопытство: а почему все читают «Щегла»? И, во-вторых, провоцирует легкую степень отвращения – а не мейнстрим ли это часом? А пристойно ли вообще выходить в мир с «Щеглом» в руках? Не получится ли как с «Алхимиком» Коэльо, которого сначала все читали, а потом дружно морщили носы?
Столько вопросов – и всего один ответ.
Точнее, руководство к действию: берем книгу, открываем, начинаем читать. Нравится – дочитываем. Не нравится – закрываем, передариваем, забываем, никому не рассказываем об этом постыдном факте))
Для меня 850 страниц «Щегла» стали некой историей падения в бездонную кроличью нору.
4 дня я никак не могла вынырнуть из романа Донны Тартт, что было одновременно и прекрасно, и мучительно.
За завтраками – «Щегол».
На эскалаторе – «Щегол».
За ужинами – «Щегол».
В ночи, в бессоннице (им же и вызванной!) – «Щегол».
Стойкая маниакальная зависимость - до трясущихся от жадности рук. И вот теперь, проглотив эту книгу целиком, я спрашиваю себя: «Что это, собственно, было?»
А вот что. Сюжет. 12-летний Тео выжил после теракта в музее. А его мама - умница, красавица, та, которую любили все: консьержи, лошади, юные ботаники, врачи, адвокаты, - нет. Убегая из разрушенного здания, мальчик, по просьбе умирающего незнакомца, спасает картину «Щегол» - маленький 400-летний шедевр голландца Карела Фабрициуса. С этого момента начинаются их скитания - Тео и «Щегла». Это, конечно, самую чуточку, ну вот слегка по-диккенсовски (и кому-то отдаёт даже Джоан Роулинг), а с другой стороны - так жёстко, что местами даже напоминает «Маленькую жизнь» Янагихары (с ней я тоже бредила днями и ночами).
Но главный нерв «Щегла» как романа рождается из взаимоотношений человека с предметом искусства. Тео прикован к своему прошлому. Птичка в неволе прикована за лапку к своей цепочке. Не упорхнуть маленькому пленнику, и взрослому Тео не убежать от себя, своих страхов, пороков и одиночества, наступившего после гибели матери.
Если вы дочитаете книгу до конца, то поймете, что Тартт не стремится накрыть вас колпаком депрессии. Скорее наоборот. Это роман о том, что истина рождается из полутонов правды и неправды. Без горя нет радости, а каждая потеря - это приобретение. Что щегол остаётся щеглом, даже утратив способность летать, а если человеку дана жизнь - то непременно придёт и ощущение её ценности.
Если вы увидите книгу в этом контексте, если вам нравится бродить по закоулкам антикварной мастерской и чужого раненого сознания, то есть шанс, что вам роман понравится.
Если вы бросите книгу, дойдя до первых упоминаний запрещенных веществ и запретных экспериментов над собой, я вас пойму. Мне тоже порой хотелось это сделать. И я до сих пор не готова ответить на вопрос, чем вообще были оправданы эти эпизоды, но раз уж Тартт решила их ввести – пусть будет так. Мы не осуждаем тебя, Донна, хоть все же и несколько недоумеваем.