Утром мы с братом отправились обрывать красную смородину. Бабушка с дедушкой, педагоги по образованию и призванию, считали, что детей нужно приобщать к физическому труду. Все задания по хозяйству бабушка, большая фантазёрка, именовала «трудовым десантом». Так что, вооружившись тарой и раскладными стульчиками, мы десантировались в палисаднике.
Вдоль дома росли кусты красной и чёрной смородины – на солнцепёке чахлые, в тени – сочные. Я рвала ягоды в пол-литровую кружку, а Мишка в чайную чашку, и когда посуда наполнялась до краёв, мы пересыпали смородину в ведро. Часть смородины мы отправляли в рот, и иногда с воплем выплёвывали обратно – на смородине любил сидеть противный замаскированный клоп, который при случайном попадании в рот испускал вонючую жидкость.
Собирать смородину было нудно, зато поедать начинённые ею вареники - сплошное удовольствие! И не только вареники, а любое из бабушкиных блюд было шедевром, приправленным какой-нибудь весёлой историей. Например, я не любила щи, и отказывалась есть даже мамины – на наваристом мясном бульоне. Зато бабушкины щи, без мяса, заправленные старым салом – уплетала за обе щеки.
- Знаете чем в старину питались моряки на кораблях, бороздя просторы океана? Они же плавали по нескольку месяцев, не сходя на берег, продуктов оставалось в обрез, холодильников не было», - интриговала бабушка.
- Чем? - заглатывали мы бабушкину наживку.
- Перед плаваньем капитан заготавливал продукты впрок на долгое время – сухари-галеты, макароны, крупы, но главным продуктом была солонина, загружавшаяся в трюмы корабля в огромных деревянных сундуках! Кок варил из неё вкуснейшие щи, и моряки, уставшие от тяжёлой работы на корабле, от борьбы с ветрами и волнами, ели щи с солониной так, что за ушами трещало!
- Оооо, вот бы поесть таких щеееей, - давились слюной мы.
- А я как раз такие сварила!, - подсекала нас бабушка на крючок, расставляя тарелки.
Мы вмиг съедали бабушкину стряпню и просили добавки. За щами следовал фирменный бабушкин салат «Объеденье»,мясное жаркое, густой как желе кисель, и, конечно, вареники со смородиной. Запивали компотом из свежих ягод или холодным молоком.
-Знаешь, что я в «Комсомолке» прочитала?, - обратилась я за обедом к Мишке, щедро поливая вареники тягучими сливками.
-Что?, - оторвался Мишка от киселя.
-В Америке натуральные продукты очень дорогие. Стакан смородинового сока там стоит дороже целой бутылки пепси-колы!
- Во дают!, - изумился Мишка, - Я бы сейчас ведро смородины за бутылку пепси отдал!
- За бутылку пепси и эскимо, - мечтательно закатила я глаза и отвалилась на диван. Мы с братом лоснились как два кота. Было лениво и жарко, но после обеда пришлось топать в сельпо, потому что наступил ХЛЕБНЫЙ ДЕНЬ. В деревне был всего один магазин – большое кирпичное здание, разделённое на две комнаты – в одной продавались продукты, в другой – хозяйственные принадлежности. Прилавки обоих отделов представляли собой унылое зрелище. В хозмаге, правда, было немного повеселее – помимо батареек, лампочек, верёвок и «Триалона» там иногда можно было урвать невидимки с бусинками или пупса в пластмассовой ванночке, или зеркальце с крышечкой, или другие предметы «самой первой необходимости». Ну а в продуктовом отделе первыми приветствовали посетителей мухи, прилипшие к клейкой ленте, свисающей с потолка. И только потом взгляд неискушённого покупателя падал на полупустые полки, декорированные банками кильки в томате, киселями в брикетах, индийским чаем со слониками и слипшейся карамелью без обёрток. За прилавком в ряд стояли открытые мешки муки, соли, сахара и круп, которые тётя Фая черпала железным совком и отвешивала всем страждущим на допотопных синих весах с железными гирьками.
В целом, посетители случались редко, тётя Фая скучала. Но! Один раз в неделю, по субботам, из городской пекарни в продуктовый магазин завозили хлеб. И тогда в сельпо случалось такое столпотворение, которое не снилось и нью-йоркской бирже в дни самых оживлённых торгов. Как раз сейчас нам с Мишкой предстояло отстоять своё право на кусок хлеба. В самом прямом смысле. Прихватив авоськи, мы понуро приплелись к магазину. Сельпо было ещё закрыто на обед, но рядом уже собралась толпа напомаженных односельчан, обменивающихся любезностями и новостями (хто жанился, хто помёр, хто уехал). Мы заняли очередь за бабулей в цветастом платке. «Вы чьи такия?», - заинтересовалась бабулька, - каждое лицо в деревне требует немедленной идентификации. «Таисы Ляксандровны внуки», - отсканировала нас очередь. К магазину, с обеда, подъехала тётя Фая на велосипеде, открыла амбарный замок, вошла. Первоочередники устремились за ней, забив тесную комнату и коридор как селёдки в бочке, остальные остались ждать снаружи. Хлеб должны были привезти сразу после обеда, но зачастую фургончик опаздывал на час-другой, доводя уставшую очередь до белого каления. Наконец раздался крик: «Едууут»! Очередь пришла в движение, смешалась, пересчиталась, поскандалила, снова пересчиталась и встала на низкий старт перед прилавком.
Водитель фургона через заднюю дверь подавал тёте Фае лотки с ещё тёплым хлебушком – тёмным ржаным и белым пшеничным, хрустящим, покрытым горбушкой. Такой хлеб хорошо поедать, отламывая ломти рукой, макать в жидкий майский мёд, запивать холодным молоком. Ароматный хлебный дух витал в помещении, дразнил проголодавшихся людей. Наконец была открыта продажа, люди брали по десять – пятнадцать буханок на целую неделю, на большую семью. Хлеб был недорогой, химических добавок в него тогда не сыпали, в целлофановые пакеты не запаковывали, потому он не плесневел, а постепенно черствел. Тогда его размачивали в молоке и бросали в пойло маленьким телятам, или добавляли в собачий корм, или крошили другой живности.
Мы с Мишкой тревожно вытягивали шеи, гипнотизировали пустеющий прилавок, надеясь, чтобы хватило хлебушка и на нашу долю. Наконец, выдержав схватку с носатой пронырливой тёткой, пытавшейся пролезть вне очереди, мы поволокли добычу домой. Закончился хлеб, и в магазине не осталось ни одной живой души, кроме тёти Фаи, подметавший рассыпавшийся из мешков сахар. На липкой ленте недовольно жужжали мухи. Торговая точка снова превратилась в ничем не примечательное унылое местечко. Хотя, как это ничем не примечательное? Случился в жизни магазина и свой звёздный час в 1968 году, когда наш папа учился во втором классе Галушкинской средней школы, располагавшейся аккурат напротив сельпо.
Весь первый урок второклашки взволнованно шептались, обсуждая животрепещущую новость – ночью магазин был дерзко ограблен, похищена государственная собственность в виде ящика пшеничной водки и нескольких банок консервов «Бычки в томате». И всё это произошло в деревне, где за последние двадцать лет самым громким происшествием была пропажа Соколихиного гуся!
На школьной перемене новость превратилась из горячей в нестерпимо кипящую – из города едет милиционер с собакой, расследовать ограбление по горячим следам, непосредственно на месте совершения преступления. Весть эта неспешной волной вкатилась в широкие школьные двери вместе с пятиклассницей Танькой, покружилась в зимнем саду, прислонилась к клетке с попугайчиками, заглянула в школьную столовую, вихрем пронеслась до спортзала и обратно, забралась по ступенькам на второй этаж, скатилась по перилам и, набрав таким образом силу цунами, вынесла абсолютно всех учеников Галушкинской средней школы прямо к сельпо. Там уже толпились представители всех рабочих специальностей – почтальонка тётя Шура, доярки, механизаторы, трактористы, повара колхозной столовки, местные алкоголики, ну и, конечно, пенсионеры – куда ж без них.
Магазин, на днях выкрашенный ярко жёлтой краской (как и полагалось казённому учреждению СССР), сиял и переливался канареечным светом. Толпа волновалась, выдвигала версии про заезжих налётчиков, подозревала несознательных граждан окрестных хуторов, вспоминала кто из односельчан состоит на учёте в милиции. От волнительных размышлений людей отвлёк лихо подкатившийся УАЗик (в простонародье просто «Козёл»), из которого при полном параде вывалился милиционер из райцентра – Евгений Степанович. Следом за служителем закона из «козла» выпрыгнула подтянутая немецкая овчарка по кличке Дунай. Представитель правоохранительных органов строго оглядел толпу, попросил всех разойтись и не мешать работе органов. Толпа почтительно отступила на шаг, но разойтись и не подумала. Милиционер осмотрел выставленную раму магазина, провёл пальцем по свежеокрашенной стене. На пальце остался жёлтый след. Евгений Степанович зачем-то принюхался, потом подозвал собаку и завёл в магазин. Через пару минут они вышли, Дунаю был дан приказ взять след. Овчарка повела носом, натянула поводок и целенаправленно рванула в соседний проулок, волоча за собой Евгения Степановича. Следом за ними помчалась почтальонка тётя Шура, школьники, доярки, механизаторы, трактористы, повара колхозной столовки, несознательные элементы, ну и, конечно, пенсионеры.
- Да у Кабловых Жучка гуляит, кобель к ней и лятить!, - раздался откуда-то сзади ехидный голос местного алкаша Братушки Коли, - Будит он вам пряступников лавить - дяржите карман ширя.
-Цыц ты Колькя, не мешай органам работать, - зашикала на него внушительная мужиковатая тётя Шура, - Иди проспися!
Тем временем Дунай нашёл дыру в заборе, проник во двор к Кабловым и принялся обнюхивать сидевшую на цепи дворнягу Жучку. Толпа ахнула. Смущенный Евгений Степанович с трудом призвал Дуная к порядку, повертел у него перед мордой мешком, взятым из магазина, велел взять след. Дунай насторожился, замер, покрутил носом и рванул в сторону, противоположную первоначальной. За ним последовал Евгений Степанович. «Ну, встал на след! К Гундарям ведёть!», - уважительно сказала почтальонка тётя Шура и взяла курс за правоохранительными органами. За ней последовали школьники, доярки, механизаторы, трактористы, повара колхозной столовки, несознательные элементы, ну и, конечно, пенсионеры. Версия с Гундарями была правдоподобной – несознательное семейство. Пьющее.
«На мясной след он встал!», - раздался сзади оглушительный гогот братушки Коли, - «Гундари вчерась свинью закололи!».
«Не, ну што за человек…», - вступила было тётя Шура и осеклась. Дунай остановился под деревом и принялся остервенело рыть землю передними лапами. «Может, здесь водку зарыли», - предположила продавщица. В этот момент Дунай выкопал из ямы огромную кость, лёг под дерево и начал увлечённо грызть добычу. Милиционер Евгений Степанович покосился в сторону хихикающих старшеклассниц, покрылся красными пятнами, снова призвал хвостатого коллегу к исполнению служебного долга.
Дунай неохотно бросил кость, отворотил нос от магазинной мешковины, и, укоризненно взглянув на своего непосредственного начальника вяло потрусил куда глаза глядят. Спустя несколько шагов он насторожил уши и перешёл на галоп. Вся компания рванула следом. «Грабителя почуял», - задыхаясь от бега пропыхтела почтальонка тётя Шура. «Да вон он, грабитель, на дерево полез» - заржал Братушка Коля откуда-то сзади. Дунай ожесточённо лаял и прыгал под деревом, пытаясь дотянуться до пушистой чёрно-белой кошки. «Тьфу!», - раздосадованно сплюнула Почтальонка Тётя Шура и посмотрела на Братушку Колю. И остальные посмотрели на Братушку Колю. И милиционер Евгений Степанович посмотрел на Братушку Колю. А Братушка Коля посмотрел на свою рубаху, в разных местах покрытую пятнами жёлтой краски. «Товарищ», - строго спросил милиционер, «а почему это у Вас вся одежда в жёлтой краске выпачкана? Между прочим, в той же краске, которой был выкрашен ограбленный магазин?».
«Да эта…Тово…», - Братушка Коля потупил глаза, а потом решительно сказал: «Товарищ начальник, Вы эта…зачтите моё чистосярдечное. Черти попутали... Я сам хотел с повинной идти, но забыл я, по пьяни, куда остатки водки-та спрятал. Думал, можа, Дунай Ваш водку найдёть, а я тады вярну имущяство государству».
Вот так было раскрыто ограбление века. А водку потом на кладбище нашли.