Холод, темнота, постоянный противный звон и невозможность пошевелиться. В камере, выбитой прямо в скале, без нар, даже без соломы, были созданы все условия, чтобы сломить волю любого человека. Места было ровно столько, сколько нужно, чтобы стоять на четвереньках или лежать, свернувшись калачиком. Переговариваться с товарищами по несчастью, угодившими в застенки Ордена Очищения невозможно, заклятия, наложенные на двери, которые были одновременно потолком камер, рвут любые слова, превращая их в хаотичный набор звуков. Полная изоляция, никакого общения. Разве что допросы. Постоянные допросы с издевательствами, пытками, ударами, ударами, ударами. Хотя послушников Ордена трудно назвать приятными собеседниками. Да и собеседниками вообще. Неразговорчивые, эти люди не изменяют себе и на допросах, пытая жертву пока она не сознается в том, в чем ее обвинили при задержании. Истинная, фанатичная вера в непогрешимость следствия, а так же в то, что если человек не виновен, то на допрос он и не попадет.
В такой стандартной камере Ордена Очищения обхватив колени руками, лежал молодой парень и прикидывал, сколько ему осталось. Он и так установил негласный рекорд. Не дав ложных показаний ни против себя, ни против кого-либо другого, он, двадцатилетний сын кузнеца, уже две недели выживал в этом филиале Нижнего Мира. Во время, как он их сам называл, прогулок от камеры до пыточной, узник слышал, что стражники на него уже делают ставки.
Он не мог понять, с чего ищейки Ордена решили, что именно он занимается запретной магией и отравляет поля и колодцы ближайшей округи. И от этого было как-то обидно. Еще совсем недавно он помогал отцу в кузнице, проводил вечера, встречаясь со своими друзьями или сидя во дворе на стуле и любуясь звездным небом. Вел спокойную жизнь законопослушного подданного. А теперь лежит в холодной, темной камере по ложному обвинению в колдовстве.
- Хотя, что тут думать, - пробормотал он. – Я уже здесь, и выхода у меня два, либо висельница, либо костер. Хотя первое, конечно, получше будет. Быстрее все закончится. Сознаюсь. Да, так будет проще. Умру ни за что, но хотя бы эти муки прекратятся.
Он закрыл глаза, хотя разницы не заметил, в камере была кромешная темнота, и снова постарался вспомнить лица своих близких, чтоб хоть как-то отвлечь себя от мысли о скорой неминуемой кончине, но снова у него ничего не вышло. Казалось, что эти стены забирают у узников все. Свободу, волю, надежду, даже хорошие воспоминания. Тогда он попытался представить себя. Высокий, статный, крепкого телосложения, недаром сын кузнеца. Светлые волосы коротко подстрижены, а голубые глаза смотрят прямо. И нет в них ничего, никаких чувств, никаких эмоций, он как будто умер, освободился, выбрался, наконец, из этой ненавистной камеры. И тут губы тронула улыбка. Образ ожил, шевельнул сначала одной рукой, потом другой, осмотрел себя. Темнота вокруг стала отступать, и вот он стоит посреди поля. День в разгаре, в голубом небе кружатся птицы, а листья на деревьях, в лесу неподалеку, колышет легкий ветерок. Рядом журчит небольшая речка с чистой, прохладной водой. И этот звук бегущей вдаль воды будто вымывает из души все тяготы пребывания в камере. Вдруг он услышал, как его кто-то окликну. Парень обернулся, и увидел, что напротив него стоит девушка. Ее длинные белые волосы развеваются на ветру, а зеленые бездонные глаза смотрят прямо на него.
- Ну что, ты готов возвратиться домой, – улыбнувшись, спросила девушка задорным, звенящим голосом.
- Мира? Что ты тут делаешь?
- А ты как думаешь? Тебя спасаю, - рассмеялась она.
- Я все это представляю, все это у меня в голове. Как ты можешь меня спасти?
Девушка осмотрелась.
- Ты прав, это у тебя в голове. Но, разве тебе сейчас не легче? Разве ты не чувствуешь себя свободным, живым. Разве тебе не спокойно сейчас?
- Да, мне сейчас действительно спокойно, - прислушавшись к своим чувствам, сказал парень.
- Ну вот и отлично, - улыбнулась Мира. – Релон, ты очень сильный. Стенам темницы, Ордену, и вообще никому не сломить твой дух, пока ты сам веришь в это. Борись, и Боги тебя не оставят.
- Как же мне бороться? У меня едва хватает сил, чтобы дышать.
- Борьба, это не всегда активные действия, - задумчиво произнесла Мира. - Порой достаточно не делать того, к чему тебя старательно подталкивают.
В этот момент яркая доселе картина начала стремительно меркнуть, и Релон проснулся.
С другой стороны двери послышался топот. Раздался клацающий звук открывающегося замка и по глазам резанул свет факела. Очередной день в застенках Ордена начался. Он не был богат на события, и прошел, как и предыдущие пятнадцать, завтрак, кружка воды и кусок черствого хлеба размером с кулак, пребывание в тесной камере, допрос с пытками, ужин, такой же как завтрак, и конечно, пребывание в камере. Единственным изменением уже привычного распорядка стал короткий разговор с комендантом крепости.
Произошел он, когда Релона уже вели на второй допрос, который, кстати, так и не состоялся, что несказанно обрадовало узника.
- Это он, – спросил Марк Тарий, комендант крепости Святой Кинжал, указав на узника.
- Да, господин комендант, - отчеканил один из стражников, вытянувшись в струну.
- Отлично. Хотел лично посмотреть на того, кто все еще держится.
- Весьма польщен, - с трудом сказал Релон, сил говорить почти не было.
- Меня заверяли, что ты расколешься еще неделю назад. Однако ты отказываешься признаться в содеянном и выдать тех, кто тебе помогал.
- Мне не в чем сознаваться.
- Ты погряз во тьме. И мне больно видеть, что ты отказываешься принимать нашу помощь в очищении твоей души. Однако завтра твои страдания кончатся, и ты откроешь свою душу Свету.
На это Релон ничего не ответил, не было сил и желания. Комендант лишь еще раз посмотрел на несгибаемого узника и приказал отвести его в камеру.
После этого разговора заключенный уже не питал никаких надежд относительно своего спасения. Уж очень ему не понравилась фраза, что завтра он «откроет свою душу Свету».
- Нет, им меня не сломать, - думал Релон лежа в тесной камере. – Завтра, видимо, все закончится, не зависимо от того сознаюсь я или нет. Но я не доставлю этим тварям удовольствия убить меня как колдуна. А ведь сегодня я чуть не сломался. Если бы повели на второй допрос, я бы точно согласился с обвинениями. Может Боги действительно, пока, не оставили меня? Но, так или иначе, завтра меня ждет палач. Вот бы еще раз увидеть вчерашний сон.
С этими не легкими мыслями Релон уснул. Но, на удивление, он был спокоен. Почему-то его не страшил завтрашний день, и сон его был легок. Как будто не лежит он сейчас в тесной, холодной камере. Как будто он дома, свободен и не запятнан ложными обвинениями. Только когда он проснулся от звука открывающегося замка, в душе шевельнулось волнение. Возникло на пару мгновений и вновь пропало.
- Вставай, отродье, - гаркнул охранник в желто-зеленом одеянии Ордена и потащил Релона за руку. - Можешь собой гордиться, по твою душу приехал сам господин Нарвилл, известная личность в Ордене. А как он с Дознавателем обращается, - охранник присвистнул.
- А я думал, что сегодня все закончится. Видимо поспешил. Даже не знаю, радоваться, что меня не ведут на казнь, или нет, - пролетело в сознании Релона.
О Дознавателях было известно во всех странах, где обосновался Орден Очищения. Магический прибор, подавляющий волю и карающий за ложь или упорство нестерпимой болью, был у всех на устах. А изобрел этот прибор как раз господин Нарвилл 457 лет назад. Инквизитор первого ранга, личность настолько же известная, насколько и загадочная. Точно известно, что во время Очистительной Войны со Старыми Богами 725 лет назад Нарвилл перешел из лагеря приверженцев Старых Богов к Ралди Чистому, вырезав, видимо в попытке выслужиться перед новыми хозяевами, не один город. По окончании войны чтился как один из Героев Ордена и на 268 лет отправился на Мертвый Остров, откуда и вернулся с первым Дознавателем. Затем были попытки массового производства этих приборов, но Нарвилл, видимо изобрел настолько хитрую штуку, что сам в ней не разобрался до конца, следствием чего стало низкое качество произведенных Дознавателей. Однако еще три прибора смогли сделать достаточно мощными, чтобы сломить волю даже сильного ментального мага. Почему то у Релона не возникало сомнений относительно того, с каким, по качеству Дознавателем, приедет Нарвилл.
Узнику, как подобает, надели на голову мешок, мера предосторожности, чтобы если уж по какой-то причине заключенный смог выбраться из камеры, он не знал куда идти. Тело, как обычно, отказывалось двигаться, напрочь игнорируя посылаемые мозгом сигналы. Итогом длительного пребывания в камере стало то, что Релон не мог идти самостоятельно. Его, как всегда, тащили двое охранников, а третий, шел впереди с факелом, освещая дорогу. Ничего не видя, считая, что его в очередной раз ведут в ненавистную комнату, напичканную всяческими инструментами для пыток, узник удивился, когда его повели вверх по лестнице.
- Видимо, - подумал он, - Нарвилл настолько крупная шишка, что не считает нужным спускаться в подземелья.
После пары минут блужданий по коридорам крепости, Релон, даже через мешок, почувствовал, что воздух стал гораздо свежее. По коже пробежался легкий ветерок и узник Ордена испытал, не то чтобы счастье, для таких эмоций он был слишком измотан и физически, и морально, но радость от того, что хоть на мгновение, впервые за две недели покинул ненавистные подземелья. Очень хотелось увидеть небо. Судя по тому, что через мешок пробивался лишь свет факела, была ночь. Релон представил, как над головой мерцают звезды, Санди, набрав полную силу, сияет на ночном небосклоне, освещая округу, делая непроглядные осенние ночи светлее. Но полет фантазии прервала резкая боль в левом боку.
- Шевели карявками, - гаркнули в ухо, - господин Нарвилл не любит ждать!
Вскоре группа из трех охранников и заключенного зашла в помещение. Еще минута ходьбы, подъем по лестнице, скрип открывающейся двери, сильный толчок на стул и с головы Релона стянули душный мешок.
Он обнаружил, что сидит на деревянном стуле со спинкой посреди большой комнаты, которой оказался личный кабинет коменданта крепости. Стражники принялись привязывать узника к стулу, а тот, пользуясь случаем, начал осматривать помещение. Лампады ослепляли отвыкшие от света глаза, но природное любопытство заставляло смотреть, запоминать каждую мелочь. Вполне возможно, эта просторная, залитая светом лампад комната станет последним, что видит Релон в этой жизни, ведь известны случаи, когда допрашиваемые при помощи Дознавателя умирали от его воздействия.
Напротив Релона стоял добротный деревянный стол, на котором аккуратно были разложены по стопкам разного размера и форм всевозможные бумаги. Чернильница, с оставленной в ней палочкой для письма, стояла рядом с серебряным кубком тонкой, мастерской работы. В противоположной от них стороне стоял простой металлический подсвечник на три свечи, которые сейчас не горели. В дальнем углу комнаты стоял большой деревянный шкаф, рядом с ним располагался потрепанный временем сундук, обитый железом. Слева и справа от стола, вдоль стены, в ряд стояли стулья, по пять в каждом. На каждой стене, симметрично висели по четыре лампады, освещающие кабинет в темное время суток. Что было за спиной Релона, кроме входной двери, он не знал. За столом, откинувшись на спинку кресла, сидел хозяин кабинета, предвкушая захватывающее зрелище. На единственном, но довольно большом окне, прямо за ним, вместо штор висело знамя ордена, желтое полотнище, в центре которого красовались пять отрубленных змеиных голов фиолетового цвета.
Этот символ был выбран не случайно. Во времена Очистительной войны, когда люди бились со Старыми Богами и их приверженцами, апогеем безумия, иначе войну не назвать, стала битва у Рогов Штерне, горном перевале на севере Седых Гор. В этой битве Ралди Чистый, основатель Ордена и первый восставший против воли Богов, со своим отрядом уничтожил Галема, Бога Войны, верховного военачальника противника, явившегося в образе пятиголовой гидры. Имя Ралди вошло в века, а десять тысяч солдат, полегших ради туманной цели освобождения от гнета Старых Богов в битве с пятиголовым исчадьем Нижнего Мира, были преданы забвению. Неудобная правда.
Что скажешь, действительно историю пишут победители. И по мановению пера этих самых победителей одиннадцать тысяч воинов превратились в небольшой отряд. Выжившие, конечно, стали героями и первыми Гончими, боевым отрядом Ордена, целью которых, как записано в уставе, является служение Свету, уничтожение любых следов и последователей Старых Богов и, конечно же, защита слабых и обездоленных от сил Тьмы. Благородно, но на деле Гончие не более чем наемные убийцы Верховного Магистра, уничтожающие неугодных. Причем этих самых неугодных выбирает как Магистр, так и короли, способные оплатить недешевые услуги Ордена в деле очищения земель Галота от скверны. Неприглядно, но факт, факт общеизвестный и особо не скрываемый. Однако за такую правду Орден карает едва ли не сильнее чем за поклонение Старым Богам или запретную магию, поэтому все стараются помалкивать.
Окунувшись в эти размышления, и чувствуя, что ненависть к Ордену и всему, что с ним связанно растет все больше и больше, Релон не заметил, как в комнату вошел человек. Одет он был довольно просто. Желтая льняная рубаха с гербом ордена на груди и кожаной шнуровкой у горловины, свободные кожаные штаны коричневого цвета. На ногах черные кожаные сапоги до колена. Коричневая куртка из плотной ткани была переброшена через руку. По правде сказать, вошедший лишь телом был похож на человека, а вот лицом не был похож ни на одну известную Релону расу. Вернее он будто был представителем всех рас одновременно. Круглая голова, светло-коричневая чешуйчатая кожа и отсутствие губ и волос выдавали присутствие крови жителей Змеиной Гряды. Его черные, без белков, глаза с тонкой горизонтальной полоской желтых зрачков говорили об оркском происхождении. Длинные заостренные уши об эльфийском. А небольшая бородка из щупалец намекала на народ Нави, обитающем на Огненном Архипелаге. Довершали живописную картину иголки белых зубов, как у высшего вампира, которые опасно блестели, когда существо говорило.
- Господин Нарвилл, заключенный готов, - отрапортовал один из охранников.
- Замечательно, - прошипел тот низким голосом. – Заносите!
В комнату зашел послушник Ордена, держа в руках мутный шар, белого цвета, размером с человеческую голову и покрытый вязью непонятных рун. За ним шел второй, неся треногу, на вершине которой было кольцо, так же испещренное рунами. Когда шар занял свое место в кольце, Нарвилл принялся активно жестикулировать, складывая когтистые пальцы в невообразимые фигуры. Закончив, Инквизитор первого ранга пододвинул стул и сел напротив Релона.
- Ну что, не передумал упорствовать? – спросил он. – С Дознавателем шутки плохи.
Релон опасливо глянул на магический артефакт, затем на хищно улыбающегося инквизитора и с трудом произнес:
- Я уже, - севший, от долгого молчания, голос хрипел. Релон откашлялся. – Я уже говорил много раз, не я это. Я даже колдовать не умею.
- Ну, сам видел, я пытался по-хорошему, - прошипел Нарвилл, и скомандовал, - Начинаем.
Один из послушников достал из кармана мантии небольшую металлическую трубку, покрытую письменами, и коснулся шара. Тот моментально стал прозрачным, письмена на нем, кольце и трубке загорелись тусклым синим светом, но больше ничего не произошло. Шло время, Релон ждал приступа боли, но, пока, ничего не ощущал. Пару мгновений все было тихо, а затем он услышал голос Нарвилла:
- Не понятно. А ну, прибавь-ка еще.
Послушник снова коснулся шара, руны засветились ярче, но боли все не было.
- Ничего не понимаю, - задумчиво сказал Инквизитор, - давай на полную мощь.
Трубка вновь коснулась шара, руны вспыхнули ярким синим светом, шар заметно завибрировал, а Релон почувствовал лишь легкие покалывания по всему телу.
- Это что-то новенькое, – сказал Нарвилл, внимательно вглядываясь в глаза Релона. – Скажи-ка мне, сколько тебе лет?
- Двадцать, - ответил узник.
- Тебя кто-нибудь обучал магии?
- Нет, я сын кузнеца, и всю жизнь прожил в деревне. Да у нас даже слабенького мага нет.
- Развяжите его, - скомандовал инквизитор.
Стражники, с недоумением наблюдавшие за происходящим были настолько поражены, что Нарвиллу пришлось окликнуть одного из них, чтоб его приказ начали исполнять. Вскоре руки и ноги Релона были отвязаны от стула, и он, наконец, смог почесать нос. На его счастье, пока, весь эффект от действия Дознавателя, заключался в том, что у него дико чесался нос, а руки были привязаны к стулу.
- Встань, - сказал Нарвилл. Релон исполнил, - А теперь ударься головой о стену.
- Можете меня пытать, - с трудом сказал тот, - но я вам в этом помогать не собираюсь.
- Поразительно, - Инквизитор первого ранга был явно очень удивлен, - и воля не подавлена, и боли от Дознавателя не чувствуешь, – и добавил. – Выключите его, наконец! Даже у меня уже голова болит!
Прислуга Дознавателя послушно исполнила приказ, и покалывания в теле Релона прекратились. А тем временем Нарвилл разглядывал заключенного, но не обычным способом. Он изучал его ауру и потоки Силы при помощи Взгляда Истины. И посмотреть было на что.
Первое, что бросилось в глаза, линия жизненной силы. Она сияла слишком ярко для двадцатилетнего сына кузнеца. Тяжелая работа, постоянные физические нагрузки, недостаток хорошей еды, что было «нормой» для данной местности, никоем образом не сказались на продолжительности жизни этого человека. Более того, чума, прошедшаяся по северным районам Лиарского Королевства пять лет назад не оставила привычных зеленных искр. Человек, сидевший перед Нарвиллом, мог бы прожить еще лет девяносто, а то и дольше, конечно, если бы не попал в лапы Ордена.
Следующее, на что инквизитор обратил внимание, это поток Силы. У всех людей, есть предрасположенность к управлению стихиями, Светом, Тьмой или сознанием других. Но далеко не у каждого хватает сил и упорства это развить. А если развил, то неминуемо упираешься в предел своей внутренней Силы, конечно, если ты не истинный маг. Но у Релона линия, отвечающая за управление ментальной магией сияла, чуть ли не ослепляя. У него могла бы быть неограниченная власть над умами смертных, и даже магов. И это объясняло, почему камера и Дознаватель не сломили его волю. Однако эта линия Силы была надежно запечана, и ни один эликсир или ритуал не могли открыть ему доступ к ней. Таким образом, Релон обладал безграничным потенциалом в ментальной магии, но не мог воспользоваться им, как бы ни старался.
Удивившись еще больше, Нарвилл перешел на обычное зрение, тем более что от сияния линии Силы уже болели глаза.
- Ты когда-нибудь болел? – спросил он.
- Нет. Даже когда чума унесла жизни половины деревни, а вторая половина тяжело болела, Боги спасли меня от заразы.
- Очень интересно. А скажи-ка, слушаются ли тебя животные?
- Так же как и всех. Наш пес слушается, коту все равно на мое существование, а остальные игнорируют, или стараются убраться подальше.
- Ясно, - протянул Нарвилл. – Стража, уведите его. Но не в камеру. Посадите под замок в какой-нибудь комнате. И накормите его, у него должны быть силы.
Когда Релона вывели из комнаты, он слышал, как Первый Инквизитор кричит на своего подчиненного:
- Вы что здесь, совсем расслабились!? Да у него способности к магии как у воробья! Прежде чем кого-то в камеру кидать и пытать нужно Взглядом Истины проверять! Запомни, крыса бумажная, еще один такой фортель, и сам у меня в камере окажешься! И приведите мне инквизитора, который его делом занимался!
Что было дальше, Релон не услышал. Стражники, поддерживающие его, свернули за угол, и гневная речь господина Нарвилла перестала доноситься. Они спустились на два этажа, повернули налево и зашли в комнату, в которой была лишь деревянная кровать и тумба, на которой стояла лампада, тускло освещающая каменный прямоугольник. Релона посадили на кровать и оставили одного, закрыв дверь. И сделали это очень вовремя, так как сил держаться уже не было. Релон закрыл лицо ладонями и из глаз хлынули слезы. И было в этих слезах все. Обида от невиновного заключения, пыток, темноты и холода ненавистной камеры. От того, что ему не верили и, как оказалось, даже не пытались провести расследования, а просто привели на убой. Но в то же время величайшее облегчение, от того, что все это, наконец, закончилось. Что его не сожгут и не повесят по ложному обвинению. Что он будет жить.
Вытерев слезы, Релон лег на кровать. Матрац, набитый соломой и простая перьевая подушка не отличались каким-то особым комфортом или мягкостью, но, Боги, какое же это было блаженство просто лечь на спину и вытянуть ноги. Затекшие конечности пульсировали и кололи, спину дико ломило, а живот крутило от голода, но все же недавний узник наслаждался тем, что мог вытянуться на кровати, лежа в комнате, а не сгибается сейчас в три погибели в темной, холодной и постоянно противно звенящей камере. Через какое-то время принесли еду. Порция была небольшая, но Релону казалось, что это была самая вкусная похлебка, которую он когда-либо ел, а главное, она была горячей. Слегка утолив голод, изможденный, но очевидно, уже бывший узник, лег спать.
В эту ночь ему снова приснилось поле с лесом и речкой. Но в этот раз было темно. Щебетали ночные птицы, в темном небе россыпью мерцали звезды, а из-за леса поднималась набравшая полную силу Санди. Релон постоял мгновение, глядя на звезды. Потом закрыл глаза и глубоко вдохнул. Какой же воздух был чистый и свежий. Релон открыл глаза и увидел невдалеке костер, рядом с которым сидела знакомая фигура. Он отправился туда, по пути наслаждаясь чистым воздухом, журчанием речки, щебетом птиц и приятным теплым ветерком, обдувающим лицо. Подойдя к костру, Релон, как и рассчитывал, увидел Миру, которая сидела на бревне, глядя в огонь. Она посмотрела на него, улыбнулась и хлопнула ладонью по бревну, предлагая Релону сесть.
- Привет, - сказал он, садясь рядом. – Несказанно рад тебя снова видеть.
- И я, - улыбнулась Мира, и, поворачиваясь к костру, добавила, - Правда он красивый?
- Костер?
- Нет, глупый. Огонь, - с улыбкой сказала Мира, - Сколько ни смотрю в него, а понять природу не могу. А если сделать так, - она на мгновение занесла руку в огонь, как будто пытаясь схватить его, - то можно почувствовать, что он плотнее воздуха. При этом он не обжигает, если относиться к нему с уважением.
- Да, но руку там долго держать не советовал бы.
- Понятное дело, - рассмеялась девушка. – Я много размышляла о природе огня, и знаешь что поняла?
- Очень интересно.
- Что с одной стороны, огонь убивает. Пожары, магия огневиков, оружие, которое куется в огне. А с другой стороны, он дает жизнь. Он дает тепло, свет в непроглядные ночи, без него не приготовишь еду.
- Да и выходит из огня не только оружие. Это я как кузнец говорю.
- Именно.
После этого они какое-то время молчали. Когда костер начал гаснуть Мира повернулась к Релону, и, глядя в глаза, сказала:
- А еще огонь как надежда, или надежда как огонь, я еще не до конца разобралась. Видишь, он угасает. Но, - Мира взяла несколько веток и подбросила в костер, - Если его подпитать, если дать ему то, чем он живет, он разгорится с новой силой.
- Кто ты, - спросил Релон.
- А разве это не очевидно?
- Ты явно не Мира, потому что все это мне снится. И ты пришла ко мне в первый раз, когда я совсем отчаялся, потерял надежду и хотел умереть, лишь бы все то, через что я прошел в подземельях, кончилось. И я понимаю, что, сознайся я тогда, утром на первом допросе, я вряд ли бы спал сейчас в кровати. Ты дала мне уверенности в том, что я выдержу, что меня не сломить, и я, сам не знаю почему, поверил тебе. Так кто же ты?
Девушка смотрела ему прямо в глаза, но отвечать не спешила, явно подбирая слова. Шло время, дрова в костре потрескивали, и огонь разгорался все сильнее. Потом она взяла его руку и сказала:
- Ты не мне поверил. Ты снова поверил в себя. Камеры Ордена не только создают, скажем так, неудобства телу. Их магия подавляет волю, перемалывает ее и отравляет разум, а постоянные допросы довершают дело. Обычному человеку хватает двух-трех дней, чтобы сломаться. Ты не обычный человек. Но без дров даже твое пламя может погаснуть.
- Но ты так и не ответила на мой вопрос.
- Ты прав, - улыбнулась Мира, - я часть тебя. Та часть, что не хочет угасать. Раньше я всегда тебе помогала. Вспомни, когда у тебя что-то не получалось, ты не мог успокоиться, пока не завершишь начатое. Ты всегда что-то придумывал, находил новые пути, которыми до тебя не шел никто. Камера оставила на твоей душе глубокие порезы, которые зарастут еще не скоро. Но если бы не это, мы не смогли бы с тобой поговорить.
- Значит ты часть меня?
Девушка кивнула.
- А почему ты явилась в образе Миры?
- Ты всегда питал к ней теплые чувства. Родственные связи, дружба, они, конечно же, сильны. Но в тот момент тебе… Нам, нужны были чувства и эмоции немного другого плана.
- Хочешь сказать, что я ее люблю?
- А ты хочешь сказать, что нет? Она девушка видная, и никогда не страдала от недостатка внимания. Но так как вы вместе росли, ты стал для нее другом, и, чтобы не мешать, закрыл свои чувства в клетке. Но от меня-то их не скроешь, - улыбнулась она.
- Значит, тебя освободила камера?
- Ну, - девушка пожала плечами, - освободила слишком громко сказано. Скорее она сделала возможным наше свидание.
- Стало быть, мы теперь часто будем видеться?
- Боюсь, что нет, - грустно улыбнулась она, - через щель, оставленную темной магией, довольно трудно пробиться. И, если честно, я уже с трудом держу связь. Так что, нам пора прощаться. Помни, никто, и ничто не сможет тебя сломить, пока ты в это веришь всей душой.
Окружающий мир дернулся и начал расплываться до тех пор, пока не осталась только темнота.