…В первый день съезда уряжались бояре, разъезжая из стана в стан, разменивались охранными грамотами. Татары на своих низкорослых лошадках носились по полю, пугая жителей, визжали дико, играли оружьем, но не трогали никого.
Урядились.
На второй день, поутру, князья собрались-таки в шатрах, расселись по сторонам. На почетном месте, особо, сел приехавший вместе с Андреем Олекса, посол ханский, в другом конце сели Владимирский епископ Симеон и епископ Измаил. Долго молчали, оглядывая друг друга. Наконец, встал старец Симеон со своего места, стукнул глухо посохом о землю, начал:
- Благослови вас бог, князья, на дело доброе, что учинили вы купно. Давно не бывало, чтоб князья съезжались землю рядить да споры улаживать. Пусть господь вразумит вас на благое дело, отложите гнев свой, что умы вам застит, да будет мир на землях ваших и господнее благословение!- с тем и сел.
После говорил Олекса, не вставая с подушек, коверкая русские слова:
- Моя прислать великий хан орда Тохта. Наказал он замирить свой улус урусутов, правых пожаловать, виноватых наказывать,- замолчал, довольно глядя на других щелочками-глазками, собрал в уголках губ морщинки в улыбке, когда князья поклонились ему.
- Начнем, братие, снем наш,- встал великий князь.- Приспело время нам решать наши споры совместно. Есть ли что сказать?- оглядел он князей.- Тады я скажу… Ты, сын и брат мой, Даниил, вперед меня с Иваном обославшись, чаешь за себя Переяславль с Дмитровом подвести. Гораздо ль то?
- Я не обсылался с князем Иваном,- возразил Даниил.- Племянник меня возлюбил паче прочих, вот и порешил сам, без хитрости, мне Переяславль отдать. По заповедному обычаю.
- Я его отцу, стол Переяславский вернул, по его челобитью Феодора Ростиславича обидел, а Иван, добра не помня, тебе Переяславль отдает. Каким таким обычаем то свершится?
- Переяславль –отчина и дедина исконная Иванова, по обычаю, не нами постановленному, вымороченным уделом не станет, коли владетель его по своей воле кому из братьи откажет, Андрей.
- Я на копье Переяславль взял,- вскричал, вскакивая, Федор-князь.- Не укажи мне великий князь, не видать бы ни Димитрию, ни Ивану Переяславля. Как своих ушей!
- А ты не ярись, Федор, не гомони!- возвысил голос Даниил, насупя брови.- Ты не ушел из Переяславля, ты его, будто нехристь, пожег и пограбил, что Ивану его наново строить пришлось!
Два князя встали друг против друга, склоня головы, глядя исподлобья.
- Тихо, тихо,- постучал посохом Симеон.
Михаил взглянул на Олексу- тот сидел, глядя с улыбкою на князей, склонив голову к толмачу, скалился.
- Я князь великий божьею волею и царя Тохты,- когда князья разошлись, продолжил Андрей.- По обычаю, я отец вам всем. Вы в воле моей ходите, мне и рядить, кому какой удел. Испокон повелось, что князь, в лествице старший, на уделы братью садит, за провинность может со стола и свести, за раденье могу уделом и пожаловать сверх прежнего.
- За что же Ивана удела лишить хочешь?- вступил в спор Михаил.
- Иван поперек моей великокняжей воли пошел,- гневно поворотился к нему Андрей.
- Он по обычаю пошел,- спокойно возразил Михаил, опершись о колено рукою.
- Обычай, чтоб князю великому повиноваться!- закричал снова Федор.
- Ты, Федор, гнев-то отложи, ты в деле том интерес заимел, третьим судить такое, не тебе.
- А ты мне рта не затыкай!- пуще взбеленился Федор.- Молод еще, щенок.
Михаил встал, поклонился князьям:
- Я с бесными не рядился и рядиться не стану,- он поворотился к выходу, за ним встали и Даниил с Юрием. Их не удерживали. Выходя, Михаил взглянул на татарского посла- тот, слушая толмача, внимательно и без улыбки глядел на Михаила, будто примеривался.
К вечерне прискакал от великого князя в тверской стан гонец с вестью, чтоб съезжаться снова назавтра. На вопрос, что прочие князья, ответил, что все уже согласились. Согласился и Михаил. Пред закатом ему донесли, что от москвитян в ростовский стан был гонец. Стало быть, либо Даниил сватовство затеял, либо уговаривается о чем. Константин во все время съезда ни слова не молвил, будто ждал чего.
На другой день все повторилось: Федор кричал пуще всех, Даниил отвечал все то же, говорил, что вперед о том и говорить не пригоже. Насилу успокоил их Симеон. Так и не урядились- снова разъехались до утра.
Четвертый день снова принес только споры. Как не рядил Симеон, даже анафемою пугал- ничего не помогло. Лая[1] стояла, будто на привозе. Кончилось тем, что Федор, выскочив из шатра, вслед за Даниилом, чуть не с кулаками на князя кинулся, меж ними Юрий встал, оттолкнул того. Видя то, дружинники и бояре взялись за оружье.
…Никита был без кольчуги, в одной рубахе с одним легким щитом да за поясом клевец. Когда ярославцы кинулись на тверичей, вместе со своими бросился в сечу, не понимая, как биться-то, но когда рядом снопами пали двое своих под саблями суздальцев, стал биться взаправду. На него налетел молодой детина с чеканом, насаженным на манер секиры на длинное топорище. Махался знатно, да бестолково. Наконец, сверху вдарил- Никитка прикрылся щитом, присел от могучего удара. Чекан застряло в щите намертво, Никитка освободил руку от петель, и щит повис на руках парня. Тот тряс оружьем, силясь стряхнуть щит, уперся в него ногою. Никитка подскочил ближе, замахнулся клевцом. Парень поднял голову, растерянно глядя на Никитку, сквозь гул свалки тот не расслышал слов, по белым губам прочел «не надо», и в следующий миг вогнал острие сбоку под ухо. Парень завалился на спину, увлекая за собою и Никиту. Валяться было недосуг, Никитка вскочил, подхватив чью-то саблю, бросился в сечу снова...
…Видя свалку у большого шатра, из станов потянулись остальные дружинники, начиналась настоящая сеча. Олекса кликнул татар, те выстроились в стороне, в драку покуда не встревали, глядя издали, посмеивались, покрикивали, будто на потехе.
Силы были неравны, суздальцы с ярославцами, получив подмогу из города, одолевали, теснили тверичей и москвитян. Уворачиваясь от ударов, сыпавшихся со всех сторон, сам нанося удары, Никита слышал крики своих: «Якова убили!», «Еремка готов!». Наконец, Симеон иконою богоматери, что нес сам в воздетых руках, успел развести бьющихся. Мертвых было мало, больше язвленных. Досталось и Никитке- саблею рубануло по плечу, брызнула кровь ручьем, в глазах потемнело. Кто-то сзади подхватил, оттащил в сторону. Свет померк, стих звук сечи, и Никитка провалился в темноту.
Очнулся он от того, что накатывавшая волнами боль стала нестерпимою. Все вокруг тряслось и скрипело- не сразу сообразил, что лежит в возу. Поводил глазами, взгляд остановился на ране- в солнечном свете ярко-красный разрез сочился сукровицею, края раны темнели лоскутами, а в самой ране копошились, блестя, мухи. Вскрикнув от ужаса, попробовал непослушными пальцами выковырять их оттуда, но чья-то рука остановила.
- Не тронь,- донесся до него голос.- Оне живу плоть не тронут, оне хайму[1] да стрево[2] счистят.
Никита с трудом повернул голову на голос- рядом с повозкою ехал Кукша.
- Ты меня вынес?- тяжело спросил севшим голосом Никита.
Кукша кивнул.
- Много наших пало?
Кукша отрицательно помотал головою.
- Молчи,- сказал сотский.- Руды с тебя богато вышло. Который день без памяти. Молчи.
Никитка глазами показал, что хочет пить. Напившись, снова провалился в сон.
На следующее утро Никита почувствовал, что силы начали к нему возвращаться. Он даже сумел сесть на повозке, свесив ноги, хотя временами его и мутило, а перед глазами мелькали искры. Повозка прыгала на грудах[3] и корневищах, рана на плече откликалась тупой, ноющей болью.
- Опамятовал?- обернулся возчик.- Лежал бы еще.
- Очухался?- подъехал к возу Кукша.- На, посыпь на рану,- протянул он мешочек.
Распустив тесемки, Никита увидал соль.
- Ты что, рехнулся что ль?- возмутился Никитка вяло.- То ж соль.
- Самое то, чтоб не стало грязи вовсе. Сыпь, говорю!- прикрикнул он.
Никитка осторожно сыпнул соли в рану и взвыл от боли, выронил мешочек, в глазах снова потемнело.
-То-то,- смеясь сказал сотский, свешиваясь с седла и поднимая кошель.
- Вражина,- сквозь зубы прошипел Никитка
- Спасибо скажешь.
- Куды идем,- отдышавшись, спросил Никитка, оглядываясь вокруг.
В обозе, тянувшемся сквозь сосновый лес, было только три подводы, Никитка сосчитал- по два человека на каждой, только последняя была задернута полстью, из-под которой торчали голые пятки.
- Раненых в Кашин наказано отвезти, после в Тверь.
- А князь где?
- Вперед ушел. Посля брани все разошлися, князья рассорились. Андрей сказал, Переяславль его станет все одно. Наши на Юрьев пошли, чтоб его перенять с войском.
- Москвитяне?
- И они тож,- кивнул лениво головою Кукша.
- А сотню кто повел?
- Пантелей.
Никитка вдруг вспомнил страшный вой сечи, дрожащие губы парня, потерянно опустившего оружие, и его бурно вывернуло водою.
- Ниче, то со слабости,- пояснил Кукша.- Пей поболе.
Никитка попробовал пошевелить рукою, но сотский его удержал, сказав, что хоть костяк цел, а мясо нарасти должно, обмотал рану чистою тряпицей, приложив какие-то травки, разжеванные в кашицу. Вскоре Никита почувствовал, что если снова не ляжет, то грянется с воза наземь. Боль почти унялась, только мутило сильно.
[1] Грязь
[2] Падаль, мертвечина
[3] Кочках
[1] Ругань