На лице Виктора Петровича сама собой проступила улыбка. Он не мог сосредоточиться на германоязычных докладах конференции врачей-психотерапевтов, то и дело вспоминая свою недавнюю посиделку в голштинском кафе с другом детства. В числе прочего, ему вспоминалось, как на свободном немецком он жёстко отчитал мальчишку-официанта за грязную чашку и скрытые насмешки в виде диалектных голштинских ругательств, которыми он называл блюда из меню под скрытые смешки остальных посетителей кафе - пожилых местных бюргеров. Когда этот немолодой иностранец из России указал мальчишке на его глупости и потребовал позвать хозяина, всеобщее молчаливое удивление выразилось в полсотне голубых и серых глаз, ещё долго таращившихся на Виктора Петровича и его спутника даже после ухода хозяина и официанта. "Откуда ты всё это знаешь? Ты, житель далёкой северной России? Откуда?" - читалось в широких от удивления глазах старых бюргеров, не решавшихся спросить это у иностранца в лоб. Ведь голштинским глупостям не учат в институтах Гёте...
Почти до старших классов Виктор Петрович воспитывался у бабушки с дедушкой - поволжских немцев - в захолустном казахском посёлке, затерянном среди степей и пустынь Средней Азии. Консервативные старики говорили дома исключительно по-немецки, причём со специфическим старинным выговором, за который Виктора Петровича ненавидели все учителя немецкого языка, безуспешно пытавшиеся переучить его: как в его родном посёлке, так и в Москве, куда впоследствии его забрал к себе отец. В Москве будущий доктор внезапно обнаружил, что русский язык по сути своей не был для него родным - ему пришлось приложить массу усилий в старших классах и затем в рядах советской армии, куда его забрали после второго курса мединститута, чтобы понять, наконец, русскую душу. "Язык - есть исповедь народа, в нём слышится его природа, его душа и быт родной..." - доктор всегда считал эту фразу своей собственной исповедью.
Долгие годы ушли у поволжского немца, чтобы себе самому объяснить, чем, к примеру, "правда" отличается от "истины". Поэтому, Виктор Петрович, даже если бы он стал филологом, а не врачом, никогда бы не взялся переводить на немецкий язык того же Достоевского; хотя именно тяжелый, зубодробительный слог Достоевского зачастую кажется молодому переводчику наиболее удачной целью для приложения усилий. Вовсе нет: доктор искренне полагал, что если бы он взялся за такой перевод, перевёл бы он именно что эти тяжёлые, ничего не значащие слоги, а не истинные "изюминки" Достоевского. Его неповторимый психологизм точно остался бы, что называется, за кадром. И думали бы иностранные интеллигенты - чего эти русские нашли в своём Достоевском? И ведь именно так они думают про Пушкина...
Как-то раз, доктор услышал от одной своей коллеги отзыв об одной из книг Достоевского: "Второсортный рассказ, напомнивший мне пьяные речи в застолье". Доктор с ней согласился. Но не потому, что Виктору Петровичу хотелось принизить творческий потенциал бессмертного классика: дело в том, что книги заменяли старому немцу эти самые пьяные застолья, по которым он в тайне тосковал. Он вообще тосковал по своей несчастной, навсегда ушедшей молодости, в которой так многого не успел сделать. И теперь уже никогда не успеет.
Как жаль нам своей молодости! Как жаль нам упущенных возможностей...
Говоря об этом обо всём в том самом голштинском кафе, вспоминая с другом детства годы, проведённые в казахской степи, доктор вдруг услышал от него совершенно невероятную историю, полную мистики и напоминавшую вымысел.
(продолжение следует)
P.S. Сегодня я написал продолжение