Это случилось в Гродно.
Снег укрыл город горстью снега, сам себя расширив до пределов неба и земли. Пьянящей влагой клялся, неведомыми письменами, строка за строчкой шепча их, нашептывая. Приборматывая.
Был апрель.
Деревья набухали силой, растворяя пьяную мягкость снегов, заваливающих город.
Был апрель. И был излучающий свет ночной снег.
Наитие держало его дома, не давая опомниться в какие-то другие, привычные координаты.
Заворожен. Не вырваться.
Вот такая синусоида, профессор - сказал он сам себе.
Профессор геометрии и всех математических наук, он прибыл сюда неделей ранее, и сказать влюбился в этот город - значило соврать в вероятности ста процентов.
Околдованность, разломанность души в половинки – прошлого и будущего, из которых прошлое было – известно, а будущее – невыносимо и томительно.
Недоумение перед этим местом вокруг реки, на котором стояли дома и жили люди.
И сейчас он сидел, и старый замок звал его - так неумолимый гонец вручает короткие строки от сюзерена - «Быть в полночь у меня - на балу, охоте, коронации, венчании, перед походом и проч. и проч.».
Сидеть становилось все невмочнее, и открытая дверь его маленькой квартиры доброй феей всех открытых дверей благословила его легким взмахом.
Идти предстояло в путанице белых зарослей.
Музей, как и положено музею в 11 часов вечера, был закрыт. Но преграда решетки – это уравнение с одним неизвестным и это семечки для профессора математики.
Он вошел через разрушенную замковую стену, обогнув замок со стороны реки.
Серебряным светом фонарей пропах снег, но свет не добирался до земли и густые линии снега внизу чернели.
Снег все вываливался, как из дырявого мешка нахлобучиваясь на все подряд.
Она. Ей нравилось работать в замке.
Она любила быть там даже больше чем дома. Она не спешила вечером, как многие сотрудники к семьям, несмотря на то, что в череде ее женских забот был и муж и сын. Она любила оставаться. Какая- то часть ее души любила оставаться, и замок был ее домом больше, чем семейные уюты.
Старый замок давно уже давал балы каждую ночь. Замок привык к ним размеренной привычкой старика. Рассохшиеся половицы, старые стены, ненастроенные, покрытые пылью инструменты, не сильно этому мешали.
Замок был неизменен себе. Он охранял время, в незримых сокровищницах рассыпанное в нем.
Ей было известно про балы. В некоторые дни, когда было мало посетителей, в пустых залах она слышала приглушенные голоса и шелест платьев. Кто-то настраивал инструменты, иногда прорывалась музыка полонеза.
Сегодня ей не хотелось спешить.
Приор замковой церкви отец Мрожек увидел реальность только тогда, когда к его горлу поднеслась острая плоскость кинжала, сжатого сильной рукой в черной бархатной перчатке. До этого он брел в своих мыслях о новом назначении.
Не о своей жизни – о новом назначении вздрогнул он.
Вслед за рукой из реальности возникла фигура мужчины, в которой испуганный ум отца Мрожека, поколебавшись, решил узнать младшего сына барона.
-- Здравствуйте любезнейший. Мне нужна от вас одна услуга.
Аргумент внимательности, все еще поблескивая холодом беспристрастности, немного отодвинулся, давая проскочить словам ответа.
-- Все что будет угодно. Сочту за честь. Все доступное моему положению. Преданность моя господину барону…
-- Преданность как раз придется нарушить.
Вспоминая о своем ответе, отец Мрожек и много-много позже лет, всегда передергивался, как будто он проглатывал маленького холодного жабенка.
--Бабочки дохнут, общаясь с вами, мой добрый пастырь, - что вы стоите как истукан. Мы же уже обо всем условились.
Не перепутайте место и время друг с другом.
Отпущенный на свободу отец Мрожек побрел далее по своему жизненному пути, обремененный датой и местом, крепко выгравированными в его сознании, а так же тем действием, которое он должен был совершить в указанных координатах.
Таинство обряда никогда не волновало отца Мрожека. Он отошел от земных утех и стражд, но так и не добрался до небесных.
Паря между он окопал собственное благополучие разными хитрыми приемами, не позволяя себе по-серьезному взглянуть ни на один из этих краев.
Но сейчас…
Он против воли смотрел на две фигуры, которые пламенели в надорванном сумраке часовни. Воздух дрожал возле них, переливаясь радугой, как подле горящей свечи.
Его испуганный детский ум притих.
Слова венчального обряда возникали сами собой, как будто они были записаны в огромной книге, висящей в сознании.
«Да будут двое - едина плоть. И да откроются пред ними тайна врат небесных».
Врат небесных… Врат небесных…
Небесные врата обычно представлялись ему тяжело-кованными черными створками с разными цветочными фитюльками. А сейчас он вдруг радовался как малыш.
Неведомый тайный клапан в душе нежданно открывался, выплескивая новый мир вокруг. Он вырывался через его глаза, дразня восприятие милостью каждого цвета, оттенка цвета, блика, мерцания тени. В каждой форме и предмете дрожала жизнь и ответным трепетом, дрожью внутри как сладчайшая песня отзывалось его тело.
Тишина играла тысячами мелодий. Они качали, убаюкивали, возносили, возжигали, требовали, нежили одновременно и все сразу, и там и здесь.
Куда-то уходя.
Прилетая дрожащим цветом.
Но недолго продолжалась эта дрожь и лиры в душе – каменные створы рассудительной привычки с грохотом встали на свои места. И все тремоло, морденты и форшлаги чувств разлетелись вспорхнутыми птичками, оставив за ними сухие мертвые стволы расчетливого страха.
-- «Вы ведь не скажите никому - отец мой» - этим двоим было явно не до него, иначе они бы увидели, как дурной актёришка, выступив из уст отца Мрожека, пролепетал –« О нет, нет»
-- «Поклянитесь» -- « О, клянусь, клянусь.»
Спасение своей шкуры, скорее шкурки – так она мала – дело серьезное. Раскаявшийся пастырь всегда будет менее виновен в глазах господина барона, чем согрешивший.
И через одну ночь и один день эти двое стоящие перед ним навечно разъедутся, не по своей воле, в разные стороны – один в опалу, вторая в неведомость.