Веки, всё же, разлепить пришлось, хоть так и не хотелось этого делать. И без того не яркий свет ламп дневного света, засиженных мухами и тараканами, терялся в плотном табачном тумане. Когда окружающие предметы приняли достаточно четкие очертания и цветовую гамму, неожиданно включилось звуковое сопровождение. Однообразная и апатичная музыка пробивалась через нестройный гул глухих голосов присутствующих.
Первое, что он отчётливо увидел, сморгнув мутную пелену с глаз, это был бар. Классический бар, выполненный в лучших традициях салунов Дикого Запада. Массивная столешница, сделанная из цельного куска дерева и покрытая несколькими слоями темного лака, покоилась на не менее массивной и высокой стойке. От чего казалось, что, и сама стойка была вырезана из цельного куска дерева, только для лакировки использовали лак несколькими тонами светлее. У задней стенки, за стойкой бара, на полках, почти до самого потолка, были расставлены разнокалиберные и разномастные бутылки с яркими и красочными этикетками, содержащие алкогольные напитки различной степени лёгкости-тяжести, цвета, состава и вкуса.
Весь этот дикозападский салунный антураж, вместе с высокими стульями, стоящими вдоль бара, занимал почти шестую часть всего помещения.
Он снова сморгнул, начавшую набегать мутную пелену, и перед его взором предстали десятка полтора-два столиков на четыре человека-место, за которыми сидели мрачные, по большей части не бритые, а местами просто пьянющие в хлам, но еще пытающиеся осуществлять какие-то телодвижения, человеки. И все мужского рода. Вся эта братия ела-пила-курила-и-говорила, за исключением некоторых, которые уже просто были мертвецки пьяны и спали в тех позах, в которых они были, когда внутрь к ним попала та самая последняя капля тяжелого алкогольного напитка, от которой ломаются ковшики.
В самом конце стойки бара, там, где из приоткрытой двери сочилась яркая полоска света, кто-то пытался сбыть свой хабар.
- Булавки по пятерке, – хрипло просипел стоящий по ту сторону барной стойки.
- Чё-о-о-о?!?!? – взвился стоящий по эту сторону барной стойки.
- Брызги в зависимости от размера. От 5 до 10 мэмэ по полтяхе, от 10 до 20 – по семьдесят пять, от 20 до 50 – по сотке, больше 50 – по двести пятьдесят. Ну, а шибко крупные по пятикатине, – невозмутимо продолжал хрипеть-сипеть стоящий по ту сторону барной стойки.
- Да ты чё-о-о-о?!?! – аж взвизгнул стоящий по эту сторону барной стойки. – Сахар даже за булавки меньше двухсот пятидесяти не даёт. А за самую мелкую брызгу меньше косаря не отваливает.
- Вот и вали к Сахару!!! Чё сюда приперся?! – раздраженно ответил стоящий по ту сторону барной стойки и уже более спокойно добавил. – А я, так и быть, когда гусь прилетит, накапаю всем, кто здесь будет в тот момент, за счет заведения по питьсят капель. Нехай опрокинут…за упокой твоей души. Хгы-ы-ы-ы-ы!
И уже в той же невозмутимой манере, в которой он в самом начале торга оглашал условия сделки купли-продажи хабара, добавил:
- Знаешь, какая между тобой и мной разница? Ты по ту сторону этой стойки, а я по эту и забегаловка эта моя. И прейскурант цен в ней утверждается мной! Усёк? А на будущее, ежили чаво не устраивает – отчаливай сам и сразу, в противном случае тебе ненавязчиво помогут... отчалить. Доступно объяснил?
«… Гусь… Какой нахрен гусь?!.»
Происходящее воспринималось тяжело. А если уж совсем точно, то никак не воспринималось.
«… Бредятина какая-то…»
Складывалось впечатление, что всё это действо и декорации к нему были абсолютно незнакомыми. Да ещё голова, как будто свинцом налита. Малейшее движение, даже глазами, отдавалось тупой болью в черепной коробке, где-то в районе между теменем и затылком, которая потом волнами растекалась по всей голове, словно круги на воде, медленно затухая. Из-за чего не то, что глазами ворочать по сторонам, даже думать было тяжело и больно.
Осторожно оторвав голову от стола, он медленно выпрямился и только тут почувствовал, как от правого уголка рта к столу тянется липкая ниточка слюны. Еще более медленно, чем он выпрямлялся, его взгляд переместился на поверхность стола, туда, где только что лежала его голова. Там расплывалась небольшая свежая лужица от набежавшей из его рта слюны, пока он был в отключке.
«…Твою-то мать!.. Младенчик!..»
Ладонью стерев с щеки слюни и обтерев их о штанину, он покачиваясь направился к стойке бара, туда где только что не состоялось сделка между тем кто стоял по ту сторону барной стойки и тем кто стоял по эту сторону барной стойки. Аккуратно, так чтоб лишний раз не тревожить голову, он взгромоздился на стул и тяжело облокотившись о стойку выдавил из себя:
- Три… по-питьсят… водки…