В 1953 году мне исполнилось 7 лет и осенью я должен был пойти в школу.
Но с начала этого года, хотя меня по малости лет в это не посвящали, в
семье чувствовалось какое-то напряжение. Появилось устойчивое
словосочетание "дело врачей" и на коммунальной кухне уже маме
попытались попенять, что она во-первых врач, а во-вторых еврейка, что ей,
типа, лучше самой явится с повинной и в любом случае освободить
комнату. Ну маму-то таким дешевым базаром было не взять - ее практика
началась с работы тюремным врачом в Ирбитском централе в разгар
раскулачивания, да и войну она проработала в госпитале и повидала
всякого. Но общую обстановку такие намеки не улучшали. Когда наши
родственники приходили в гости, то серьезные разговоры велись на идиш,
что бы дети не поняли, но упомянутое словосочетание вставленное без
перевода, выдавало их основную тему. Много позже папа рассказал, что
его приятель из первого отдела по секрету сообщил, что подготовлены
уже эшелоны для депортации евреев, и посоветовал уехать в длительную
командировку, так как было указание высылать семьи только полностью.
Не знаю последовал ли отец этому совету, скорее всего нет, но все это
нагнетало обстановку. Надо признать, что родители, конечно, старались
оберегать нас сестрой от всего этого. И вот в начале марта по по радио
диктор стал читать бюллетени о здоровье вождя. Родителей это как-то не
опечалило и когда сестра попеняла на недостаточность их переживаний
(она была старше меня и уже готовилась в комсомол) ее успокоили - ну
заболел человек, - вылечат там же такие врачи, одна Лидия Тимашук чего
стоит. А я однажды подслушал, как мама сообщила отцу, пришедшему
вечером с работы, что дыхание чейна-стокса - это конец, а я днем слышал,
что именно такое дыхание у больного Сталина. В среду 4 марта к нам в
гости пришла моя любимая "производственная" тетя, они с мамой долго
обсуждали свои женские секреты, уединившись в ванной - смотреть
прыщик, как шутила мама, потом все долго пили чай со знаменитым
маминым пирогом,- в общем гостья засиделась и ее оставили ночевать.
Спали взрослые на огромной родительской кровати (2.5*2 метра - я таких
больше в жизни не видел) и вот утром из их угла раздался приглушенный
смех. "Что случилось",- спросила спросонок сестра. "Сталин умер",- не
очень-то трагическим голосом ответил отец и сестра заплакала навзрыд.
Я хотел было последовать примеру старшей, но почему-то не получилось.
Все встали, позавтракали, отец ушел на работу, сестра в школу - занятий
никто не отменял, тетка ушла домой, а мы с мамой остались дома. Я с
детства был прагматик и меня беспокоил только один вопрос, как будем
жить дальше. Мама меня с этим вопросом адресовала к папе, а тот придя
работы успокоил, сказав, что политбюро продолжит дело вождя и все,
конечно, будет в порядке,- мне этого хватило. С сестрой было сложнее.
Придя со школы она заявила матери, что решила с подругами поехать в
Москву прощаться со Сталиным. Мама ее никогда не била, в отличие от
меня - мне-то доставалось по полной. Но тут мама эту отличницу так
отходила полотенцем, что та забыла про великого кормчего и просохла
только к папиному приходу. Во всяком случае вопрос о поездке в Москву
был закрыт и слава богу - известно, как много народу, особенно таких
юных, как сестра, было задавлено на смерть на этих похоронах. Ну, а в
конце следует сказать, что папа, как всегда, оказался прав, политбюро
продолжило построение коммунизма, не без жертв, конечно, но вполне
благополучно. Финал этой стройки мы все наблюдали в конце декабря
1991 года. И, самое главное, заготовленные эшелоны тогда, слава богу, так
и не пригодились.
