М. Н. Елисеев | ГОРЬКОЕ КРЕЩЕНИЕ
В Московском истребительном мотострелковом полку я был с первого дня его создания, а боевое крещение получил в ноябре 1941 года у деревни Борщево под Рогачевом. Этот день запомнился мне навсегда не только потому, что тогда в меня впервые стреляли, и не потому, что и я стрелял в человека, а потому, что это был горький день нашего отступления.
Наш взвод под командованием молодого лейтенанта Ф. А. Свинина после недолгого, но утомительного марша по разбитой и разъезженной дороге расположился на опушке леса неподалеку от деревни. Вызвал меня лейтенант и приказал:
— Иди в штаб, узнай, кто у нас справа и, кто слева. Я пошел, пересек овраг, направился к деревне и всё удивлялся, почему так безлюдно кругом. Пришел к штабному дому, смотрю — двери все открыты настежь и никого нет. Постоял немного, думал, кто придет. Нет... никого нет. Пошел обратно во взвод.
По дороге повстречался мне красноармеец и спрашивает:
— Ты куда?
— К себе во взвод, — говорю.
— Не ходи, — говорит‚— там никого нет. Наши отступают.
В это время поднялась стрельба, противно завизжали мины. На нас выскочило несколько фашистов и с криком «Рус сдавайсь!» начали стрелять. Мы бросились в разные стороны. Я перелез через какую-то ограду и схоронился за стогом сена. Гляжу — фашист. Я выстрелил, он упал, я побежал дальше. В это время наши самолеты стали бомбить фашистов, и их атака захлебнулась.
Не зная, куда идти, я спустился в овраг и наткнулся на лошадь, запряженную в сани, на которых были навалены солдатские шинели. Ездового не было. Я сел на сани и погнал лошадь к недалекой деревне.
В Борщеве были наши: красноармейцы какой-то части и бойцы нашего полка. Многие без шинелей. Поэтому мое появление обрадовало, и шинели с саней разобрали.
За околицей безо всякой маскировки и без интервалов стояло несколько полуторок нашего полка, в них сидели бойцы и красноармейцы. Залез в машину и я. Ждали отправки, но не было командиров.
Внезапно появились фашистские самолеты, стали нас бомбить и обстреливать из пулеметов. Бойцы повыскакивали из машин. Несколько бомб упало рядом. Мы трое, оставшиеся в машине, легли на дно кузова. Это нас спасло. Остальные, кто выскочил из нашей машины, были убиты или ранены. Самолеты улетели. Прибежал командир — лейтенант небольшого росточка, крикнул: «Кто живой, ко мне!» Мы собрались и по его команде стали подбирать раненых, осматривать машины. Одна была разбита, остальные целые, и шоферы все живы. Раненых кое-как перевязали и уложили в машину, чтобы везти в медсанбат. Но оказалось, что медсанчасть в Борщеве разбита при бомбежке. Пришлось нам самим оказывать помощь раненым. Это было ужасно: кровь, стоны. Израсходовали все бинты, какие нашлись, нательные рубахи пошли в ход.
Наступил вечер. Стрельба затихла, часть машин ушла. Оставшиеся бойцы не знали, как поступить. Среди ночи пришел председатель колхоза и говорит: «Кругом фашисты, но я попытаюсь лесом вывести вас на Дмитров».
Погрузили раненых в машину и потихоньку тронулись. И правда, вывел нас к утру председатель к Дмитрову. Мы первым делом — в госпиталь, а дмитровский госпиталь полон. Говорят: «Везите в Москву». Что же делать — повезли.
Покуда ехали по Дмитровскому шоссе, нас несколько раз бомбили фашистские самолеты, но благодаря искусству водителей беда нас миновала.
В Москве сдали раненых в госпиталь в Петровском парке и поехали на Малый Ивановский. Там уже собрался основной состав полка. Но еще несколько дней потом приходили мелкие группы и отдельные бойцы из-под Рогачева.
Вот такое горькое крещение было у меня в ноябре 1941 года.