Клим Сидоров покрепче ухватил винтовку и сжал зубы:
— Врешь, не возьмёшь!
Комдив приказал ему устроить засаду на белогвардейцев. Он и устроил. Ух, как он им задал! Паф, паф, и золотопогонный офицер кубарем скатился с коня! Любил Клим Сидоров по белякам стрелять. Целый день стрелял, а к вечеру выдохся, да и патроны закончились. Закручинился красный герой, поникла голова чубатая – не ягодами же отстреливаться теперь! А хороша черника в этом году выдалась, подумал он – даже помирать жалко! Ну, ничего, ничего, велика красная сила, далеко советская республика простирается – и патронов, и ягод всем хватит.
А пока схорониться надобно, пока белые гады не прочухали. Огляделся Клим Сидоров – кусты, кругом одни кусты, только вдалеке горит окошко в избушке низенькой. Пополз к ней Клим Сидоров – авось приютят добрые люди, не оставят солдата. Уже звезды на небе горят, уже месяц трубой изогнулся, а все ползёт Клим Сидоров к избушке заветной. Дополз наконец – уже звёзд за тучами не видать. Постучался, открыли. На пороге старушка крестьянская, в переднике красном, смотрит хорошо – без испуга, участливо.
Чарку молока дала, целую краюху хлеба для гостя не пожалела. Ночевать, правда, в подпол позвала. Откинула крышку, там снизу картошкой и матушкой-землицей повеяло. В подполе оно даже лучше будет, если так разобраться. Со всех сторон стены, темнота, уют.
Рухнул Клим на тюфяк соломенный, что в уголке притаился, и заснул богатырским сном красноармейца. И снились ему рожи наглые золотопогонников, стрелял он в них, пока патроны не кончились, потом сносил с плеч головы холёные, ненавистные, шашкой казацкой, колол их в грудь штыком винтовочным, а нечисти белогвардейской все прибывало и прибывало. Навалились золотопогонники на него массой непосильной, прижали к земле-матушке — ни вздохнуть, ни руками-ногами пошевелить. Помутилось в голове, чернота накрыла все вокруг. Куда-то полетел Клим, в какой-то бездонный колодец, а потом упал на что-то не жёсткое, но и не мягкое. На тюфяк соломенный. Запахло погребом. Клим открыл глаза. Было темно, лишь откуда-то сверху пробивался узкий лучик света.
«Так я же в избушке, в подполе, меня старушка добрая спрятала! — вспомнил Клим. Схватил винтовку, которая в изголовье стояла, и начал выбираться из подпола.
Полез по лесенке, открыл люк головой и выбрался наружу.
Видит Клим — за дощатым столом, на лавках, сидят четыре чудика, по виду анархисты. Четверть перед ними на столе, из мутного стекла, наполовину пустая. Ни стаканов, ни закуски. Голый стол.
«Точно, анархисты, — подумал Клим. — Ряженые кловуны».
Бородатый пират в треугольной шляпе, с широким кожаным ремнём наискосяк груди, сидевший во главе стола, мрачно разглядывал Клима правым глазом. Левого было не видно за чёрной повязкой. Налево от пирата развалился здоровенный мордоворот в каком-то непонятном одеянии, напоминавшем панцирь черепахи. Рядом торчала, прислонённая к скамейке, какая-то блестящая штуковина, вроде сноповязалки. На скамейке напротив примостились двое — коротыш в костюме гнома, и типичный анархист-разгильдяй, с длинными волосами, в тельняшке и с гитарой в руках.
— Кто такие? — строго спросил Клим. Передёрнул затвор винтовки и наставил её на одноглазого, в котором с безошибочным пролетарским чутьём признал главаря. — Анархисты?
Вспышка молнии озарила комнату, и по глазам ударила. Клим зажмурился аж. А глаза открыл – хата пустая, нет никого. Только бутыль кривая и мутная на столе осталась.
«Почудилось, что ли? — красноармеец даже глаза протёр, но это не помогло. Вокруг ничего не изменилось. А ведь была молния, и запах остался характерный, свежий и тревожащий, как от искр, которые сыпятся из-под колёс трамвая. А грома не было, да и откуда взяться грозе — солнышко за окошком светит во всю ивановскую. Подошёл Клим к столу, бутыль открыл, бумажкой заткнутую, понюхал. Самогонка! Отхлебнул из горла глоток, проглотил и аж передёрнуло его. Крепка, зараза, но хороша!
Глянул Клим в окно и увидел вчерашнюю старушку. Калитку она открывала, заходила во двор. В левой руке несла большую корзину, покрытую рогожей, а правой опиралась на какую-то чудную пику, как на посох. Пика, не пика – больно уж коротка для всамделишней казацкой пики, и топор зачем-то к ней приделан. Клим припомнил, что видел похожее орудие на картинке в книжке, которую читал комиссар, товарищ Шварц. И название у этого копья иноземное какое-то было. Вздохнул Клим — подосадовал опять своей малограмотности.
– После победы над контрой обязательно учиться пойду! – проворчал он себе под нос и снова глянул в окно. Старушка была уже у самого крыльца, и тут только красноармеец заметил, что одета она была как-то странно. Драная меховаю безрукавка, сарафан весь разукрашен какими-то странными узорами. А на шее болталось ожерелье из… Клим зажмурился и помотал головой. Привидится же такое! Уж не контузило ли его, часом, в бою? Может не заметил, в порыве пролетарского гнева, а теперь ему это боком выходит?
– Контузило, касатик, как пить дать контузило! – старушка как будто мысли Клима прочитала. Она стояла уже посреди горницы и хитровато щурилась. – А может, и вовсе убило, как знать…
В корзине у старушки были мухоморы. Красные, с белыми пятнами. Ровненькие, как близнецы. А на шее — ожерелье из сухих лягушек. Не показалось Климу, когда из окна глядел.
— Вот, по грибы ходила. Сейчас я тебе баньку истоплю, попаришься, смоешь маленько грязь да пот со своего исторического материализма.
Банька у старушки оказалась знатная. «Словно в Раю оказался», — подумал красный боец, но тут же обругал себя за вредные мысли. Товарищ Ленин запретил Бога, а значит, все мысли о суеверии на сегодняшний момент есть контрреволюция и саботаж.
От пара и можжевеловой свежести красноармейца разморило, прилёг он на полоке и задремал. Очнулся — кто-то веничком его охаживает. А кто — не видать, пар горячий все застил. Похорошело Климу вскоре, почувствовал он восторг и прилив сил невиданных. Даже засмеялся и принялся горланить: «Наш паровоз вперёд летит, в коммуне остановка». Глядь — а парит его не старуха, а молодуха, да такая фигуристая да аппетитная, что вмиг воспламенилось естество пролетарское. Клим, забыв обо всем на свете, даже о пролетарской революции, сграбастал податливое горячее тело и экспроприировал женские прелести.
– Ох! Ох! – восклицала красотка, – вот это по-пролетарски! Ой! Касатик! Ой! Порвёшь пополам! Ещё, мой большевик! Вперёд, в коммуну, не останавливайся!
Очнулся Клим в горнице, на мягкой перине. Как из бани в избу добрался, не помнил — как отшибло.
Старушка зашла, свернула козью ножку, прикурила и подала ему со словами:
– Покури, касатик. Табачок у меня хороший, сама рощу.
Клим глубоко затянулся, выпустил в потолок ароматный клуб дыма и блаженно вздохнул:
– Хорошо-то как, будто дома. И войны словно нет.
– Молочка выпьешь? Или чего покрепче желаешь? — как родного, старушка Клима обхаживает.
– Чудеса, – восхитился Клим. – Я здесь, как в сказке. Кругом разруха, голод. А у тебя и молоко парное, и хлебушек свежий.
– Дык, сказка и есть. Дом мой за пределами времён, сюда войны не доходят, никто его не видит.
– Так ты что же, ведьма? — начал уже пугаться Клим.
Старушка поморщилась:
– Грубое понятие, мне больше нравится – волшебница. А вообще, я фея.
– Фея? Слово какое-то буржуйское.
– Зато правильное.
– Слушай, фея, – неожиданно вспомнил Клим. – У тебя здесь такое всё странное, что голову кружит. То ли явь, то ли сон. Давеча четырёх подозрительных личностей видел. На анархистов похожи, или на кловунов уличных…
– Ха-ха! – рассмеялась старушка. – Клоуны, это ты точно сказал. Весёлые ребята. Это гости мои, странники времени с портала Пролёт Фантазии.
Как ни тужился Клим, а что старушка хотела сказать — так и не уразумел.
– Не понимаю, о чем ты толкуешь, и слова не наши, буржуйские. Кто это был? Говори нормальным языком.
– Дык, я и говорю. Грэг, Ярун, Диалектик и Гном.
– Блатные? – нахмурился Клим. – Налётчики?
– Пролётчики! – рассмеялась бабка. Давай, касатик, поднимайся, облачайся. Чую я, они опять сюда через свой портал прорываются, негоже, появятся, а ты тут на перинах расхристанный валяешься.
Клим вскочил с перины. Шмотки его лежали, аккуратно сложенные, на сундуке в углу. Клим судорожно натянул галифе, потом спохватился:
— Слышь, старая, винтовку мою куда заховала?
— Дык в избе стоит, в углу, где поставил, — доложила старушка. — Да на что она тебе, патронов-то нету?
Клим, как был в одном галифе, кинулся в избу за винтовкой. Но не успел…
Продолжение здесь