По молодости, от приколов деда рыдала вся деревня. Бабушке иногда было стыдно даже в магазин выйти. Столько выслушивала, что на два века хватит. А деду-хоть-бы-хны. Ходит и улыбается. Мол, живи народ веселей. Ну и что, что жрать нечего. Ну давай всей деревней ноги протянем. Шиш всем! Жить будем! Весело жить будем! Вот вся деревня и жила... Весело.
Правда не все разделяли радостный оптимизм деда и пытались его и бабушку уколоть побольнее. Бывает так в деревне. Против себя дед ничего не имел против. Тут же ответит. А вот за обиду бабушки мстил всерьёз и продуманно. Чтоб прям качественно. На всю жизнь память.
Через два дома от них проживала одинокая и сварливая баба. Нормировщицей работала. И по этому одиночеству злость из неё прям ручьями истекала. К бабушке она относилась ровно до тех пор, пока с Войны не вернулся дед. Он воевал в разведке и вернулся домой, после взятия Берлина, с полной грудью орденов и медалей. Правда дырок маленько в теле добавилось, но главное живой. Бабушка любила его без памяти и сильно ждала. Ну дед и вернулся домой так, что бабушка на всю жизнь запомнила (подписчики знают эту историю).
Так вот. Эта баба-нормировщица как деда увидела, так сразу к нему и воспылала. Звали её Прасковья. Праскеша по простому. Проходу деду не давала. Ни дома, ни на работе. К бабушке ходила по любому поводу и без повода. То соль, то огурцы, то грибы, то картошка, то навоз... ит.д. И деда всеми правдами и неправдами к себе тащила. То полено сучковатое разрубить, то печка дымит, то лопата затупилась, то черенок у вил сломался... Дед не отказывался, помогал, пил праскешину самогонку и убегал, пока не наступал критичный градус. Праскеша млела от близости деда и ждала момента. Тело у неё было рыхлое и тучное. Дед, как она считала, обязательно должен был рано или поздно на него клюнуть.
Но дед был неприступен, как скала. Он и от бабушки был без ума. А Праскеша стала частенько прогуливаться перед ихней калиткой. В сарафане праздничном. И через лужу прыгая поднимала юбку, показывая нарядные панталоны. Дед про себя ржал, но вида не подавал. И бабушке ничего не говорил. А зачем и для чего? Бабушка ведь не железная. И прибить, в порыве ревности, может невзначай.
А тут бабушка в слезах ходит, дед заметил. От деда лицо прячет, так ведь не обманешь. Дед пытать её начал, что да почему. Ну бабушка и рассказала. Праскеша ей трудодни резать втихаря начала. И чем дальше, тем больше. И делала всё так, что не подкопаешься. Дед быстро смекнул про причину столь пристального внимания нормировщицы, но ничего не сказал. Но его мозг отныне начал работать только в одном направлении. Месть! Но тут главное не переборщить. Иначе и за решётку загреметь недолго. И дождался дед момента...
Праскеша затеяла грандиозную стирку. Видно, собрала всё нижнее бельё за год ношенное. Перестирала и развесила на верёвках во дворе. Ветерок поддувал и надувал женские панталоны впечатляющих размеров надёжных парашютов. У деда в глазах зарябило от количества и расцветок. И он решил действовать немедля...
Дед не зря был одним из лучших разведчиков в полку. Ночь выдалась как по заказу. Тихая и тёмная. Ни одна травинка не шелохнулась, ни одна штакетина не скрипнула, когда дед проник на вражескую территорию и снял с бельевых верёвок первую партию панталон. Разведчик оттащил их в баню и запалил свечу. Работы было много. Дед собрал весь запас суровых ниток и приступил к работе. Каждая штанина панталон была ушита ровно на три сантиметра мелкой стёжкой. Намертво. И первая партия подогнанного обмундирования вернулась в своё начальное положение, т.е. на верёвку. И пошло-поехало...Весь годовой запас нижнего белья был ушит под среднестатистическую фигуру русской бабы за одну ночь. Стаханов плакал. С первыми лучами солнца на ветру трепыхались панталоны обязывающие принять фигуру и размер дизайнера...
А Праскеша поутру вышла, потянулась и подхватив с верёвки ближний антрибут нырнула в хату. Вышла она оттуда на сильно ужатых до середины бедра ногах и сильно распухших от свалившегося ниже целлюлита. Она непонимающе ощупывала своё рыхлое тело. Примерка шла строго по очерёдности. Праскеша билась в истерике и всхлипывая несла в дом очередной ворох белья. Из дома слышался лёгкий вой и мат...
А опытный разведчик наблюдал за всем этим в трофейный бинокль с крыши сеновала и укатывался. Громко смеяться было нельзя, поэтому он мычал и плакал. Бабушка была отмщена.
Прасковья была баба неглупая и поняла, что с дедом ей ловить совершенно нечего. И она быстро переключилась на фронтовиков, которые постепенно возвращались в деревню и окрестности. Даже с фигурой со своей совладала. И на старость лет спросила всё-таки у деда, он ли учинил эту шутку. Дед честно признался. Посмеялись и выпили за это оба и зла друг на друга не держали...