Этот случай вонзил острые когти в мое сердце на всю жизнь. А прошло с тех пор больше сорока лет.
Валя поставила на стол, покрытый вишневой бархатной скатертью, две сервизные чашки с чаем и розетку с рябиновым вареньем. Она в пестром фланелевом халатике, рыжие волосы забраны в два толстых хвостика. У Вали широкое лицо в веснушках, большой рот, близорукие глаза, которые она вечно щурит, потому что не любит носить крупные роговые очки.
- Ты еще маленькая и не поймешь, - говорит она мне.
Я вздыхаю, гоняя по дну чашки три рябиновые ягодки. Валя замолкает. Я ерзаю на табуретке, обшитой сверху выцветшей тряпицей.
Окно сплошь заставлено комнатными цветами, а снаружи смерзлось в мохнатые морозные узоры. Комната Вали напоминает о деревенском уюте и скуке. Кажется, будто тепло идет от русской печки, а не от батареи центрального отопления. Но это обычная городская коммуналка на окраине, а моя подруга – старшеклассница, опережающая меня на шесть лет в нашей старенькой районной школе.
-Ну вот, - продолжает Валя, щурясь и исподлобья наблюдая за моим усердным сопением над чашкой. – Я пошла позвать Маруську домой, булку ей в молоке размочила. Звала-звала, нету! Захожу обратно в подъезд, там темно так, тихо…
Валя мнет бахрому скатерти и тихо рассказывает, а я с другой стороны стола машинально начинаю накручивать на палец ту же бахрому, щекочущую коленки.
Представляю себе безмолвие и полумрак лестничной клетки и истошный Вальки визг: кто-то сжал ее острые плечики и прижимает к шершавой прохладной стене. Испуганная девчонка отчаянно сопротивляется, но уже чувствует, что чужая грубая сила не уступит. Близорукая Валя вглядывается в насильника и узнает Толика из четвертой квартиры, угрюмого коренастого парня, годом старше ее. Девочка чувствует, как его влажные нетерпеливые ладони лезут под пальтишко, к животу, упрятанному в синие шерстяные гетры. Она с омерзением уворачивается от потной щеки у своего виска, с силой толкает его в слипшиеся волосы на угреватом лбу, одновременно в инстинктивном порыве бьет коленкой в низ его живота. Противник отпускает жертву, и через мгновение она заскакивает в свою по счастью незапертую дверь, щелкнув английским замком, и замирает там с бешено колотящимся сердцем.
Чай остыл. Я вдруг вспоминаю, что клятвенно обещала маме помыть дома пол до ее прихода, а времени уже – пятый час. Срываюсь с табуретки, поспешно одеваюсь. Валя встает проводить. Обе молчим.
- Ну, пока, - говорю, справившись с упрямой пуговицей на шубке.
- Пока, - кивает Валя.
На улице уже зажгли бледные неоновые фонари. Я спешу к себе, взбудораженная рассказом подруги, и внезапно сжимаюсь в тоске и тревоге: метрах в двадцати вижу Толика из четвертой, спотыкающегося на быстром шаге. Он идет в сторону теплотрассы и держит что-то маленькое и непокорное в руках. Ужас и любопытство толкают меня вперед, на ватных ногах следую за ним по утоптанной тропе.
Он останавливается на узко протоптанной полосе, перерезающей сугроб под широкой трубой теплотрассы. В воздухе мелькает всклокоченная белая шерсть и пятнистый хвост Валиной кошки Маруськи. Передние лапки напряженно уткнулись в грудь обидчика, а задние беспомощно перебирают в воздухе. Толик перехватывает зверька одной рукой за загривок, так, что кошка надсадно хрипит, а другой разбрасывает снег - копает ямку.
У меня слабеют ноги, я опускаюсь в сугроб, а подонок уже закидывает несчастную кошку снегом, ожесточенно утрамбовывая каждый новый слой поверх ледяной могилы.
«Бежать к Вальке! Скоре-е!»
Мчусь к ней в наступающих сумерках, слизывая с губ соленые льдинки от слез и соплей, со стоном вдыхая морозный воздух. Подъезд, тусклая лампочка, стертые ступеньки, Валина дверь. Колочу из всех сил. Проходит космическая вечность, прежде чем она открывает.
- Толик… сейчас твою Маруську… живой в снег закапывает! – кричу взахлеб и рвусь по лестнице вниз, обратно, туда…
Валя скоро догоняет меня, что-то спрашивает, дергает за рукав, за воротник, я ничего не слышу и не соображаю. Мы падаем у утрамбованной площадки под трубами, бешено гребем снег, скидываем варежки, царапаем смерзшиеся пасты голыми руками. Вынимаем холодный комочек. Снег набился в свалявшуюся шерстку, в бледно-розовые ноздри, в нежные ушки, леденеет в подушечках лап. Закрытые глаза Маруськи слезятся, животное тяжело, с хрипом, дышит.
Валя стаскивает с головы пуховый платок, укутывает кошку, поскальзываясь, встает с коленок и, прижимая зверька к себе, давясь слезами, бежит домой.
В комнате, не раздеваясь, бросается к радиатору. Я остаюсь у порога.
- Иди, подержи ее у батареи, только обязательно в руках, поняла? – говорит она, передавая мне студеный комочек. Через минуту возвращается с блюдцем, в котором теплое молоко. Она подносит молоко к мордочке Маруськи, но бедная кошка не реагирует, только так же трудно и хрипло дышит. Валя осторожно нажимает на кошачью голову, опуская мордочку в блюдце. По тельцу зверька проходит судорога, с мокрой мордочки капают жемчужинки молока. Валя опускает руки, тупо смотрит в крашеный пол и вяло произносит: «А в молоко я положила аспирин». А потом, помолчав, подруга говорит: «Ты иди домой».
Встаю с коленок, бреду к двери, оглядываюсь. Валя, согнувшись у радиатора, держит одну ладонь под неподвижной мордочкой, а другой нежно гладит посеревшую шерстку своей несчастной любимицы.
Ночью Маруська умерла.
Прошли десятилетия. Валя давно вышла замуж и уехала куда-то на Восток. «Толик из четвертой квартиры» похоронил мать, постарел, живет бобылем и держит худую овчарку. Если пройти рядом с ними нечаянно близко, собака глухо и злобно рычит.